RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Вторжение беспилотника США в Крым
15 марта 2014 г.

Вторжение беспилотника США в Крым

Американский беспилотник совершал разведывательный полет над Крымом и был сбит силами самообороны
Настоящий праздник русского духа
8 ноября 2017 г.

Настоящий праздник русского духа

В Доме культуры РГСУ состоялся показ спектакля «Русский крест» по одноименной поэме Николая Мельникова
Создатель «Града», «Урагана», «Смерча», «Удава»
14 февраля 2016 г.

Создатель «Града», «Урагана», «Смерча», «Удава»

13 февраля 2016 года ушел из жизни великий ученый и конструктор Геннадий Алексеевич Денежкин
Наши «Яхонты» запугали НАТО
4 июня 2013 г.

Наши «Яхонты» запугали НАТО

Запад, решивший «сожрать» Сирию, впал в истерику по поводу российских поставок туда оборонительных вооружений
Россия плюс Белоруссия
2 апреля 2015 г.

Россия плюс Белоруссия

2 апреля — День единения российского и белорусского братских народов
Главная » Герои нашего времени » Мои отцы Борисы

Мои отцы Борисы

По неясным законам, Провидение почему-то вдруг, спорадически концентрирует вокруг нас одинаковые имена или фамилии.

Классика жанра из «12 стульев»: «Компаньоны, тихо переругиваясь, кружили вокруг стульев. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд делали прогнозы в будущее».
Мои отцы Борисы

Если кто-то полагает, что Ильф и Петров «от балды», просто так нарекли своих героев, то спешу разочаровать. В двух гениальных романах нет ни одного пассажа или посыла случайного. Там – через предложение – скрытый смысл или «двойное дно».

Нашим Львовским высшим военно-политическим училищем одно время командовал полковник Василий Новиков. Три его заместителя тоже носили такое же имя. Ни дать, ни взять – «засилие Василиев». Наверное, случайное. Хотя кто теперь это подтвердит или опровергнет. Почему-то именно в этом месте вспомнился припев самодельной песни: «Выше ногу, папуасы! Васильку нужны лампасы»…
А вот в газете Бакинского округа ПВО «На страже», куда я попал после того самого ЛВВПУ, встретились на моём пути сразу четыре Бориса. И каждый по своему сыграл в моей судьбе заметную, а, пожалуй, что и определяющую роль. Помоги мне, Господи, вспомнить об этих людях елико возможно достовернее и правдивей. Они того заслужили.

Полковник Рыбин

Борис Иванович был нашим ответственным редактором и по тем временам – главным воинским начальником как редакционного коллектива, так и типографии. Обязанности свои он исполнял в высшей степени достойно, и я бы даже сказал мудро. Правда, наблюдался у него один существенный недостаток, который временами перекрывал едва ли не все достоинства. Рыбин был чрезвычайно осмотрительным, можно даже сказать суперосторожным человеком. Всегда, даже в гневе, он тщательно подбирал слова, вычитывая нерадивых подчинённых. Да что там в гневе, если «бодягу» - на журналистском жаргоне пустой, скучный материал, он деликатно обзывал «травой». Никогда и ничего не предпринимал сгоряча. При решении любой проблемы вызывал в кабинет своего заместителя или секретаря паторганизации, или ответсека. Сегодня уходит в отпуск. Завтра в аэропорт «Бина» его с женой Марией Степановной уже отвозит такси. Кстати, не вспомню, чтобы его служебная «Волга» возила супруга Машу на рынок или в иное какое место.
Невысокого роста, плотно скроенный, Борис Иванович как бы излучал постоянное здоровье. Каждое утро, вне зависимости от погоды, делал часовую гимнастику с гантелями. Нам говорил: «Кто болеет гриппом, тот проявляет неуважение к коллективу». Однажды случайно засопливил и сам несказанно удивился симу обстоятельству. Мог много выпить и не опьянеть. Через что и меня ценил, ибо я мог выпить ещё больше и тоже не хмелел до потери памяти. Ни к кому из подчинённых не ходил в гости за исключением Жени Горбунова и опять-таки меня. Жена первого, трудолюбивая пчёлка Таня, во всём помогала вечно занятой по службе и несколько рафинированной Марьи Степановне, которая преподавала научный коммунизм, если не ошибаюсь, в Высшей партийной республиканской школе. А ко мне с удовольствием наведывался, потому что знал: никому я ничего не скажу о наших посиделках, а утром, сколько бы не принял на грудь вечером,- первым выйду на волейбольную площадку и последним унесу сетку с мячом. Ну и на литературные темы любил со мной поспорить. Вне службы позволял себе и мне такую вольность. А читал я всю жизнь много и разного. Он тоже любил и ценил книги. Так что не случайно, в конце концов, под занавес службы, возглавил самую главную – литературную - редакцию всего «Воениздата». Позвонил мне однажды и пригласил на вручение ежегодных премий Министра обороны, чего никогда раньше не делал. Оказалось, что в тот раз отмечалось творчество ленинградского поэта Дудина. «А он, как и ты – Михаил Александрович. Вот я и решил вас познакомить. Тем более, что помню: ты к таким знакомствам испытываешь большую тягу».
Когда я поступил в академию, Рыбин и его заместитель Чистов, о котором рассказ впереди, дважды в год при традиционном сборе редакторов окружных газет обязательно наведывались в гости к нам с Татьяной в академическое общежитие. Потом Бакинский округ ПВО ликвидировали, газету «На страже» тоже закрыли, и Борис Иванович перебрался в столицу, став начальником отдела вузов в журнале «Вестник противовоздушной обороны». Спустя годы, меня назначили главным редактором этого журнала. На какое-то внутри коллективное торжество я пригласил Рыбина и при застолье дал ему слово первому. И он сказал: «Как сейчас помню жаркое лето 1973 года. В дверь моего кабинета кто-то робко постучал. Это был лейтенант Захарчук. Мы его хорошо приняли, но спустя какое-то время чуть было от него не избавились. У парня не заладились отношения с начальником отдела авиации. Потом всё, слава богу, образовалось, и Михаил Александрович очень хорошо себя зарекомендовал в нашей газете. И вот сегодня я робко постучал в дверь его кабинета. И честно вам признаюсь: горжусь тем, что был его начальником». У меня запершило в горле и защипало в уголках глаз. Не знаю, сколько и чего, но, безусловно, очень многое я перенял у Бориса Ивановича. И тоже горжусь этим…
Вспоминаю сейчас его постоянный прищур и лёгкое движение мизинцем по светлым, слегка посеребрённым волосам. Говорил мне: «Запомни: журналист обязан быть абсолютно грамотным человеком» - «Борис Иванович, но ведь только в словаре великого и «живаго» русского языка Владимира Ивановича Даля 220 тысяч слов, и я не уверен, что он - самый полный. Разве ж все их можно запомнить?» - «Нельзя. Но ты обязан знать слово, которым можно заменить то, в правописании которого затрудняешься». «Порядочный руководитель должен быть примером для подчинённых во всём. По крайней мере, стараться должен. И на развод у него нет права. Уходи с должности, потом уйдёшь от жены. У нас с Машей, к сожалению, нет детей. Но у меня даже мысли никогда не возникло её бросить. Как-то она очень сильно заболела. Думал: умрёт. К счастью, всё обошлось. Нет, что ни говори, но Маша мне подарок от судьбы».
Судьба та слепа, и, к сожалению, ко всем нам безразлична. Борис Иванович вырос в многодетной семье. Сам стал в ней седьмым братом, а сестра-двойняшка восьмой. Между ними и старшим братом разница в возрасте составляла без малого четыре десятилетия! Двойняшки обращались к нему на «вы» и по отчеству». Сегодня из той большой русской семьи не осталось никого. То есть, буквально никого. Одних Рыбиных унесла война, других просто жизнь растворила.
На похоронах Бориса Ивановича мне не удалось присутствовать. Спустя какое-то время, отправился в Обнинск, где после увольнения в запас, проживали Рыбины. Поехали с Марьей Степановной на большое, ухоженное городское кладбище. Подошли к могиле, и она произнесла: «Вот, Боря и приехал к тебе Миша». И мы всплакнули…

Подполковник Чистов

В это кому-то трудно будет поверить, сам я временами в том сомневаюсь, но в бакинской газете «На страже» Борис Андреевич стал для нас с Татьяной первым советчиком и другом. И жена его – Любовь Степановна была под стать ему во всём. Что удивительно на самом деле, поскольку Чистов исполнял обязанности заместителя ответственного редактора, а я числился всего лишь корреспондентом, да и был в лейтенантском звании. Однако факт остаётся фактом: таких близких отношений, как с Чистовым, у меня ни с кем из редакционных не наблюдалось. Хотя, казалось бы, Володя Каушанский всего на год раньше окончил наше училище и, по правде говоря, я искал его дружбы. Но не случилось. А вот в Борисе Андреевиче души всегда не чаял. Ну всё мне в нём нравилось. И лик – приятный, добрый, чуть насмешливый, и нрав – открытый, удалой, временами бесшабашный. Воистину русский характер.
Первую квартиру я получил в хрущёвке на пятом этаже, где на первом проживали Чистовы с детьми: Игорем и Диной. В субботу после обеда девочка звонила в дверь мне и сообщала: «Папа вас приглашает, дядя Миша». Мы усаживались в одних трусах под вентилятор, и начинали лютую рубку в шахматы. Борис Андреевич играл чуток лучше меня, но при его залихватской отчаянности проигрывал чаще, всегда норовил отыграться и мы, случалось, сражались до тех пор, покуда над Апшероном не забрезжит рассвет.
Однажды прихожу, а он плачет. Сын попал в дурную компанию. Мальчишки по дурости взломали киоск, ничего оттуда не взяли, а их взяли. И шьют «групповуху». Тут уладить дело – полбеды. Что с Игорем делать? «А вы отправьте его в Суворовские училище» - «Ты думаешь?» - «Да тут и думать нечего, Борис Андреевич. Что я не знаю Игоря. Парнишка что надо. Его в хорошие руки – ещё вас за пояс заткнёт». Так оно и случилось. Чистов старший ещё успел увидеть Чистова младшего капитаном, командиром отличной роты…
В другой раз уже я прибежал к Чистову тоже с натуральными слезами. Мы с Татьяной так ждали первенца, и на нашу беду случился выкидыш. Видать, я представлял из себя тогда на самом деле зрелище жуткое, коли Борис Андреевич в разгар рабочего дня плеснул мне стакан водки со словами: «Запомни, дурачок, это нормальное явление. А бабы наши рожают, как кошки. Так что будут у вас ещё дети». Это грубоватое – «как кошки», пополам с водкой, как-то меня враз успокоило.
…К нам приехал «покупатель» из Института Красной Армии – закрытого учебного заведения, готовящего военных дипломатов и разведчиков. Та хитрая военная учебка пользовалась среди выпускников нашего ЛВВПУ невероятной, сумасшедшей популярностью. Прежде всего, потому, что попасть туда по желанию нельзя было в принципе. Кандидатов отбирали специальные эмиссары, разъезжающие по частям СА и ВМФ СССР. Конкретный капитан 1 ранга приехал в Бакинский округ ПВО и со мной первым начал беседу, суля головокружительные перспективы. А мне и не нужно было никаких его посулов. Априори я уже готов был, очертя голову, «податься в советские шпионы». О чём с радостью и сообщил Чистову.
- Ты бы лимон пожевал, что ли,- с кислой миной на лице сказал он и велел сесть.- Понимаешь какое дело. Этот агитатор уже беседовал со мной и с Рыбиным. Насчёт тебя у него очень серьёзные намерения. Как твой начальник я обязан их поддержать. И если бы ты был «середнячком» в профессии, я бы так и сделал. Но у тебя хорошее перо. Поэтому, как твой старший товарищ, настоятельно советую: не делай глупостей, откажись от «хитрой конторы». Иначе о журналистике можешь забыть навсегда. Впрочем, тебе решать…
И тут я натурально пригорюнился. Ведь капитану 1 ранга уже дал согласие на поступление в институт. Как же быть?
- Завтра скажешь вербовщику, что твои родители были при оккупации.
Так я и сделал. И заслужил благодарность от столичного эмиссара за честность. «Взяли в органы» однокашника Серёгу Павлова, служившего во флотильской газете. Он и окончил «хитрый институт», как бы вместо меня. Хотя могарыч так и не выставил. Служил затем в каких-то европейских странах, в Афганистане. Под началом московского губернатора Бориса Громова дослужился до областного министра. Был начальником его секретариата. Словом, достойная получилась биография у моего товарища. Нисколько не сомневаюсь, что и я бы не пропал по жизни со «шпионским дипломом». Однако с журналистикой, в самом деле, пришлось бы распрощаться. А тогда я себя видел ну, может быть, чуть слабее Василия Пескова, но круче Аграновского-младшего точно…
По волейболу в редакции я не имел ровни. Над сеткой до пупа выпрыгивал и бил, просто Господи, невольное бахвальство, пушечно. Однажды, получив дивный пас от Коли Калмыкова, я взлетел на половину собственного роста и ударил с невероятной даже для себя силой. Мяч попал прямо в лицо заместителю главного редактора, и тот мгновенно рухнул на пыльную землю. Все замерли, зная крутость характера Чистова. Борис Андреевич медленно поднялся с земли и, пошатываясь, отряхиваясь, ушел с площадки. Вытер лицо носовым платком и лишь потом со зверской миной на лице распорядился:- Пусть отныне Захарчук играет только в моей команде!
С Борисом Андреевичем я никогда не мог всласть наговориться, не мог наслушаться его великолепных воспоминаний о юности, проведённой на паровозе ИС (Иосиф Сталин), ставшем впоследствии ФД (Феликс Дзержинский) по прозвищу «Федюк». Ещё таким интересным человеком-собеседником впоследствии стал для меня Володя Чупахин. А других с подобной упоительной и удивительной аурой и не встречал более. После моего поступления в академию, Чистова назначили ответственным редактором газеты «Советский воин» Сибирского военного округа. Будучи слушателем ВПА, я не располагал финансами для того, чтобы проведывать старшего товарища в такой дали. Но, придя в «Красную звезду», первую же командировку оформил в Новосибирск. Господи Боже ж Ты мой, как мы обрадовались друг другу – родные братья не испытывают такой эйфории. И вновь рубились в шахматы. Правда, без вентилятора. Сибирь по солнцу на чета Баку. И старший товарищ на служебной машине показал мне её во всей красе. Ведь я его ещё несколько раз проведывал.
Чистов в своей газете печатал многие мои опусы. В том числе и заметки о творчестве Высоцкого. Ещё при жизни Владимира Семёновича. Этим обстоятельством я горжусь чрезвычайно. По одной простой причине: никто на месте Бориса Андреевича в те времена не рискнул бы с такой публикацией. На Высоцком ведь лежало прочное табу, особенно в армейской среде. И, нарушив его, Чистов, конечно же, получил строгий нагоняй от тогдашнего ГлавПУра. Но, как мне кажется, даже немножечко гордился тем выговором. Потому что сам был поэтом очень даже стоящим. Никогда мне не прискучивали его простые, прозрачные и щемящие стихи: «На житейских долгих километрах/ К радостным и горьким берегам/ Мне приносят вспугнутые ветры/ Запах яблонь в белые снега./ И тогда огни былых причалов,/ Дикий хмель и поле без дорог./ Входят в мою душу как начало/ Будущих и прожитых тревог». «Я видел пену белых тополей,/ Вдыхал настой горячего металла,/ Шагал в строю по скатерти полей/ И песни пел с друзьями на привалах./ Мне чудились родные голоса,/ Гитарных струн глухие переборы/ И утренняя первая роса/ На стали карабинного затвора».
После Новосибирска уже полковника Чистова перевели в город моей курсантской юности Львов. Там он возглавил газету «Слава Родины». Естественно, и туда я посылал свои заметки. Даже повесть опубликовал. Был такой заведующий универмагом в моей Виннице Михаил Малышенко. Как и Маресьев он потерял на фронте обе ступни. А потом в мирной жизни сумел заявить о себе, как о выдающемся экономисте, учёном, строителе и созидателе. Борис Андреевич похвалил меня за ту повесть и выписал роскошный гонорар. Ещё несколько раз я его проведывал. А неким связующим звеном между Чистовым и мной стал известный военный поэт Юрий Кириллов, работавший в той же «Славе Родины» ответсеком. В одном из писем, помимо ругани из-за скудости гонораров, которые я платил Юрке в своём журнале, приятель сообщил: военный пенсионер Чистов потихоньку спивается в ставшей вдруг неродной Львовщине. И я стал бояться Чистову звонить. Элементарно страшился воочию, как говорится, убедиться в том, что самого моего большого бакинского друга вино сломило. А в один из его дней рождения набрался смелости и позвонил. Оказалось, ко всем его бедам, связанным с оголтелым национализмом местного разлив, добавились два тяжелейших инсульта. На улицу не выходит. Говорил через силу. А мне всегда казалось, что этот человек сделан из железа. Спустя ещё какое-то время позвонила Любовь Степановна и дрожащим голосом сообщила: «Миша, Борис Андреевич нас покинул…».

Полковник Сакин

В каждой окружной газет было всего две полковничьи должности: ответственного секретаря и военного цензора. Отсюда нетрудно сделать вывод о том, как ценились при советской власти «запретители» или «душители свободы», как сами себя ернически величали цензоры. В принципе каждая, даже самая малая страна мира имеет право на собственные секреты и тайны. И на их охрану право тоже имеет, но советская власть блюла свои тайны истово, тотально, запредельно, доводя эту порочную склонность до идиотизма полного и окончательного. Проработав в печати многим более полувека, я, естественно встречался со множеством цензоров разного нравственного калибра и человеческого достоинства. Их виртуозное запретительство временами доставало меня по самое некуда, порой и выть хотелось. В конце концов, я написал большое, на три печатных листа, эссе под заглавием «Тайна ржавчина социализма». Лейтмотивом там проходит мысль: «Да, у социализма было много родимых пятен, каждое из которых, развиваясь метастазно, здоровья обществу не прибавляло. Но секретность стала самой разрушительной его болячкой».
А в другой раз я написал очерк о великом путешественнике Туре Хейердале. Напечатал его в «Красной звезде», в журнале «Север». Прозвучал он на Всесоюзном тогда радио, публиковался в норвежских газетах и журналах. Потом «Политиздат» решил включить его в сборник «Они сражались с фашизмом». И тут произошло непредвиденное. Звонит перепуганный редактор сборника Валентин Романович Томин и сообщает, что из-за моего очерка стотысячный тираж книги пойдёт под нож: «И всё потому, Михаил Александрович, что вы написали: Сенкевич – полковник!» - «Так он и есть полковник с 1979 года!» - «Да, это вам известно, а читатель знать не должен, что в гражданском пусть и режимном научном учреждении служит действующий офицер. Военный цензор встал насмерть! И теперь на радостях потирает руки: как же, такую крамолу не пропустили!» Что было делать? Записался я на приём к начальнику Генерального штаба маршалу Советского Союза С.Ф.Ахромееву, по совместительству, главному военному цензору. Сам Сенкевич отнёсся к моей затее более чем скептически: «У нас офицеры служат даже в министерстве образования, не говоря уже о других серьёзных ведомствах. Но кто ж признается, что экономика страны и даже её общественная жизнь насквозь милитаризированные. Так что зря стараешься: не узнать миру о моём воинском звании». Он был прав, так сказать, в целом, в общем. Но конкретный случай целиком зависел от НГШ. С Сергеем Фёдоровичем мы были шапочно знакомы. Аргументы мои он поэтому выслушал внимательно. А я упирал на очевидное: глупо и смешно отрицать, что Сенкевич - полковник. Тем более, иностранным спецслужбам то давно и прекрасно ведомо. Получается, что мы своих людей дурачим. И умница-маршал, как говорится, проникся. Он издал специальное распоряжение, разрешающее Сенкевичу впредь указывать помимо своего научного звания - кандидат медицинских наук, - еще и звание офицерское. Кстати, о том, что его начальник Олег Георгиевич Газенко – генерал-лейтенант, стало известно лишь после перестроечных катаклизмов.
Всё это я так пространно рассказываю только лишь для того, чтобы мой потенциальный читатель понял: во всей военной печати, а в окружных газетах особенно, главным человеком, от которого зависело, будет твой материал целиком опубликован или нет, считался цензор, а отнюдь не ответственный редактор. Последнего всегда можно было убедить и даже переубедить. С цензором такой номер никогда не проходил. Он обычно доставал свой «Гросбух» или «Коран» - «Перечень сведений, запрещённых к публикации» – и никакие резоны уже не принимал во внимание напрочь. Причём, что интересно. Запретительские эти, церберовские должности занимали чаще всего симпатичные и не всегда глупые полковники. Но почти все они и всегда страдали одной общей для всех болезнью: где-то, когда-то обжегшись на молоке, они старательно и усиленно дули на воду. На этом, прямо скажем, удручающем фоне наш редакционный цензор Борис Павлович Сакин выгодно и счастливо отличался просто-таки разительно. Никогда я от него не слышал того, что обычно произносили все прочие цензоры: «Этого публиковать нельзя!» Он всегда приходил ко мне в отдел авиации (полковник – к лейтенанту!) и говорил: «Тут ты нарываешься на мой «Перечень». А что если написать так?» И предлагал совершенно конкретный вариант, от которого я даже при желании не мог отказаться, так это ложилось в канву повествования, не нарушая ни его смысла, ни содержания. Сакин знал военное дело, как говорил Владимир Ленин – «настоящим образом». Покомандовав полком, он несколько лет послужил военным советником в одной из ближневосточных стран. А на таки «горячие» должности советская власть никогда дураков не посылала.
Поняв, что Борис Павлович толковый мужик и как бы всегдашний соратник в делах моих скорбных, я обычно заглядывал к нему перед тем, как засесть за очередную статью или корреспонденцию о боевой учёбе летчиков и техников Краснознамённого Бакинского округа ПВО. Спрашивал, советовался. И он временами мне подсказывал такие ходы да выкрутасы, что уже я дивился его цензорской смелости. Кстати, у Сакина был помощник – полковник в отставке. Так у меня даже мысль не возникала никогда прийти к нему и о чём-то потолковать. Знал, что дуб - дубом и военная «люминь» притом. Ко мне Борис Павлович тоже проникся чем-то, сильно смахивающим на уважение. Возможно, и потому, что жена моя работала под началом его супруги Галины Ионовны в объединённой бухгалтерии. Не сказать, чтобы мы дружили домами или семьями, но симпатизировали друг другу чрезвычайно. И я тут ничуть не преувеличиваю.
После нескольких лет моей службы в «На страже» (я уже получил старлея), в политуправление округа пришла разнарядка на одного кандидата для поступления в Военно-политическую академию имени В.И.Ленина. Кроме меня претендентов во всём округе не оказалось. Но у меня-то как раз не особенно наблюдалось желание вновь грызть гранит науки. К тому же однокашник по ЛВВПУ Володя Каушанский, не жалея врождённого умения «уговаривать даже мёртвого», агитировал, тотально, не уставая: «Мишель, не будь дураком. Тебе так уж не терпится вновь слушать лекции того же Тимки Ужегова? Бери пример с меня. Я долблю «Красную звезду» и вот-вот она меня возьмёт в свои стройные ряды. Ты получишь отдел. Ты хорошо пишешь. Значит, со временем пойдёшь по моим стопам. Зачем тебе протирать штаны и терять три драгоценных года?». Ему в унисон или в терцию искренне подпевала моя дорогая тёща, очень хорошо, кстати, ко мне относившаяся: «Миша, не ища добра от добра. Тебе дали такую прекрасную квартиру в нашем дворе. Мы с отцом можем вас наблюдать с нашего балкона. У вас обоих хорошая работа. Вы дочь растите, и мы вам помогаем как можем. Зачем тебе срывать с такого замечательного места?» И я так прикинул палец к носу: а и в самом деле, зачем мне та академия, коли и так всё при мне. Уж как там прознал Сакин о моём нежелании учиться – не знаю. Только прибежал он запыхавшийся и с порога гаркнул: «Немедленно зайди ко мне!» Немножечко я даже опешил от такого обращения всегда деликатного Бориса Павловича. Ну а потом услышал от него более, чем откровенные и резкие рассуждения относительной моей дремучести и бестолковости. Сакин говорил о том, что до сих пор имел меня за умного человека, а я, оказывается, недалёкий. Ибо не ведаю такой элементарной истины: в Советской Армии, равно как и в Военно-Морском Флоте лишь каждый восьмой офицер удостаивается чести получить академическое образование. Да, продвигаются по службе и те, кто не получает вожделенного ромбика. Как наш Чистов, к примеру. Но при всех прочих равных условиях любой военный кадровик всегда отдаст предпочтение «академику». И это без вариантов. Что же касается Каушанского, то он, посмотришь, сам поступит в академию всенепременно. Иначе я плохо знаю таких «каушанских».
Короче, резкие наставления нашего цензора проняли меня и дошли, как говорил Жеглов Печёному «до ума, до сердца и печёнок». Разумеется, я поступил в академию, а из неё прямиком проследовал в «Красную звезду». Только это уже другая история. А та закончилась, как и предсказывал мудрый Сакаин. Через несколько лет Володя Каушанский поступил всё в ту же ВПА. Только заочно. Некоторое время мы даже служили вместе в главной военной газете
На долгие годы я потом потерял из виду Бориса Павловича и его супругу Галину Ионовну. А однажды получаю от него большое и обстоятельное письмо. После Баку обосновались Сакины в Ярославской области на своей родине. Растят детей, внуков и правнуков. И всё у них путём. И в конце вопрос с хитринкой: не обижаешься, мол, на меня за то, что «перевербовал» тебя, как Мюллер Штирлица, за пять минут? В ответном письме я не пожалел Борису Павловичу слов благодарности и признания. Как отцу родному. И был искренен до глубины души. Потому, что только благодаря ему моя судьба сложилась так как сложилась…

Подполковник Бойко

На соц. страницах я уже писал о Борисе Фёдоровиче в заметках о дорогом моему сердцу наставнике капитане Горбунове. Поэтому второй раз распространяться полагаю излишним. Ну а вкратце дело обстояло так. После ЛВВПУ я пришёл в боевой отдел авиации, которым как раз и командовал лётчик первого класса Бойко. Он меня, прямо скажем, невзлюбил априори. Невзлюбил, имея на то все и довольно веские основания. Работником в его понимании я был более, чем бестолковым. А воспитывать, растить из меня достойного помощника не входило в его планы. Да и педагогических задатков у него наблюдалось ноль. И если бы Бориса Фёдоровича не взяла «Красная звезда», то я бы, вне всякого сомнения, ушёл замполитом радиолокационной роты, дислоцирующейся под Баку. Вопрос сей уже был решён благодаря всё тому же лётчику первого класса. Однако, добрые звёзды расположились ко мне, бедному, столь удивительной конфигурацией, что Бойко вдруг ушёл на повышение, а я без него уверенно зашагал по журналистской лестнице. Таким образом, у меня нет оснований полагать этого человека отцом, даже выражаясь фигурально. Скорее – неласковым отчимом. Тоже, разумеется, фигурально.
И тут, наверное, можно и нужно было бы поставить точку. Но тогда моему читателю было бы не совсем понятно, почему я в таких подробностях написал о трёх Борисах и оказался столь скупым к четвёртому. Ну, во-первых, о чём говорить, когда говорить не о чём. А, во-вторых, всякий раз, когда я вспоминаю о Бойко, как-то автоматически, на подсознании, думаю о великой и где-то даже мистической истине: всё в этом прекрасном подлунном мире связано непостижимым для нашего слабого ума образом и ничего, в конечном итоге, не проходит бесследно. Помните у Чехова: «Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг имеет значение для настоящей и будущей жизни». А вот та же мысль, но как бы иначе спета: «Всё проходит, но бесследно не проходит ничего. И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны, как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны, как сплетается с другими эта тоненькая нить, где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить, потому что в этой драме, будь ты шут или король, дважды роли не играют, только раз играют роль. И над собственною ролью плачу я и хохочу, по возможности достойно доиграть своё хочу - ведь не мелкою монетой, жизнью собственной плачу и за то, что горько плачу, и за то, что хохочу».
Ну так вот. Жену Бориса Фёдоровича следственные органы арестовали в Хабаровске, привезли в Баку и осудили, кажется, на пятнадцать лет за служебные махинации в кэчевской гостинице. Из «Красной звезды» его, конечно же, уволили. Поехал он служить в Киев с двумя детьми. Сын через некоторое время тоже угодил в тюрьму. А дочь оказалась с той самой «пониженной социальной ответственностью». Сам Бойко ушёл в мир иной, едва перешагнув полувековой рубеж…

 

Михаил Захарчук.
26 сентября 2018 г.

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
10 декабря
понедельник
2018

В этот день:

Освобождение Плевны

10 декабря 1877 года русскими войсками была освобождена болгарская Плевна (совр. название города — Плевен). Эта победа положила начало освобождения от турецкого ига славянских народов на Балканах.

Освобождение Плевны

10 декабря 1877 года русскими войсками была освобождена болгарская Плевна (совр. название города — Плевен). Эта победа положила начало освобождения от турецкого ига славянских народов на Балканах.

Было предпринято 3 кровопролитных штурма, после чего русские войска перешли к длительной блокаде города. Попытка вырваться из блокады не привела к успеху, и 50-тысячный гарнизон Плевны капитулировал после ранения Османа-паши.

Русская армия потеряла 1700 человек. Турецкие потери составили около 6000. Оставшиеся 43338 турецких солдат сдались в плен.

Ровно десять лет спустя в Москвебыл открыт памятник Героям Плевны. Внутри него находилась часовня, стены которой были выложены изразцами и украшены семью бронзовыми досками с именами погибших гренадер и двумя - с описанием боя и постройки памятника. Памятник в конце 90-х годов прошлого века был полностью отреставрирован.

 

Дважды Герой Александр Головачев

10 декабря 1909 года родился Александр Алексеевич ГОЛОВАЧЁВ (погиб 06.03.1945), дважды Герой Советского Союза, участник Советско-финской и Великой Отечественной войн, командир 23-й гвардейской мотострелковой бригады 7-го гвардейского танкового корпуса 3-й гвардейской танковой армии, гвардии полковник.

Дважды Герой Александр Головачев

10 декабря 1909 года родился Александр Алексеевич ГОЛОВАЧЁВ (погиб 06.03.1945), дважды Герой Советского Союза, участник Советско-финской и Великой Отечественной войн, командир 23-й гвардейской мотострелковой бригады 7-го гвардейского танкового корпуса 3-й гвардейской танковой армии, гвардии полковник.

А. А. Головачёв родился 27 ноября (10 декабря) 1909 года в селе Любохна Брянского уезда Орловской губернии (ныне посёлок городского типа в Дятьковском районе Брянской области), в семье рабочего. В армии с 1929 года. В 1932 году закончил объединённую военную школу имени ВЦИК РСФСР. В 1939—1940 участвовал в Советско-финской войне.

С 1941 года Головачёв на фронтах Великой Отечественной войны, с марта 1942 года командир 1326-го стрелкового полка 415-й стрелковой дивизии, а с августа 1942 года командовал 52-й мотострелковой бригадой 15-го танкового корпуса 3-й танковой армии. За отличие в боях в феврале 1943 года бригада под командованием Головачёва переименована в 23-ю гвардейскую мотострелковую бригаду 7-го гвардейского танкового корпуса 3-й гвардейской танковой армии.

Успехи и подвиги бригады полковника Головачёва во время Львовско-Сандомирской операции были по заслугам отмечены присвоением ему звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 4659). Вместе с ним были удостоены этого высокого звания ещё 14 воинов бригады.

6 марта 1945 года гвардии полковник Головачёв А. А. погиб в бою в Силезии в районе Логау в Польше в результате ранения осколком вражеского снаряда. Похоронен в городе Васильков Киевской области Украины. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 апреля 1945 года командир 23-й гвардейской мотострелковой бригады, Герой Советского Союза, гвардии полковник Головачёв Александр Алексеевич посмертно награждён второй медалью «Золотая Звезда».

Дважды Герой Дмитрий Глинка

10 декабря 1917 года родился Дмитрий Борисович ГЛИНКА (умер 01.03.1979), летчик-истребитель, полковник, дважды Герой Советского Союза.

Дважды Герой Дмитрий Глинка

10 декабря 1917 года родился Дмитрий Борисович ГЛИНКА (умер 01.03.1979), летчик-истребитель, полковник, дважды Герой Советского Союза.

Родом с Украины из шахтёрской семьи. С 1937 года в рядах РККА, окончил лётную школу в 1939 году. Первый боевой вылет в Великой Отечественной войне совершил в январе 1942 года в Крыму.  В этом бою Глинка сбил три самолёта противника и был сбит сам, контужен, но вернулся в строй.

К апрелю 1943 Дмитрий имел на счету 15 воздушных побед и 146 боевых вылетов. 24 апреля ему было присвоено звание Героя Советского Союза (Золотая Звезда № 906). К августу к послужному списку добавилось 14 сбитых (62 боевых вылета). 24 августа 1943 Дмитрий стал дважды Героем.

Обмен информацией

Если у вас есть информация о каком-либо событии, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы её опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Рассказать о событии