RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Поздравляем наших дорогих женщин!
26 апреля 2015 г.

Поздравляем наших дорогих женщин!

26 апреля 2015 года отмечается память святых жен-мироносиц
Летописец русской песни
10 декабря 2014 г.

Летописец русской песни

Исполнилось 80 лет уникальному музыковеду и композитору Юрию Евгеньевичу Бирюкову
«Удар по логову»
7 августа 2013 г.

«Удар по логову»

В ночь с 7 на 8 августа 1941 года советская авиация совершила бомбардировку Берлина
Шар — в лузу!
27 апреля 2018 г.

Шар — в лузу!

К 85-летию со дня рождения Георгия Митасова
Женщины Сталина
8 ноября 2013 г.

Женщины Сталина

В архиве вождя обнаружены документы, раскрывающие некоторые страницы его личной жизни
Главная » Читальный зал » Какую Библию читал Шолохов

Какую Библию читал Шолохов

Современный русский писатель и литературовед Петр Ткаченко завершил исследование духовно-мировоззренческой основы романа «Тихий Дон»

Предлагаем вниманию читателей его уникальный труд, к сожалению, с вынужденными сокращениями.
Какую Библию читал Шолохов

Принято считать, что роман М.А. Шолохова «Тихий Дон» ценен, прежде всего и главным образом, своей исторической правдой и фактологической достоверностью, что он является не только художественной летописью, но и источником исторических сведений. При этом предполагается и само собой разумеется, что историчность романа более важна и более драгоценна, чем собственно его художественность, образность, чем его духовно-мировоззренческая основа, вне которой постичь творение духа невозможно. Да и понятно, ведь по давней недоброй позитивистской и материалистической традиции считается, что образность, художественность – это нечто вроде украшательства, некое изящество и благозвучие, и не более того. А потому, это – нечто необязательное. Хорошо, мол, когда оно есть, но можно вполне обойтись и без него… И всё бы ничего, если бы такое упрощённое, чисто предметное представление не было столь распространённым, не становилось на наших глазах всеохватывающим и подавляющим. Если бы оно, в конечном счёте, не искажало в общественном сознании саму природу и сущность литературы, по сути, уничтожая её бытование.
Между тем, как историчность и достоверность произведения художественного является только непременным условием для образного постижения и изображения жизни. Можно даже сказать, что там, где историк заканчивает своё дело, там художник его только начинает. Это – вовсе не в укор историкам, у которых свои задачи, это особенность восприятия образности, художества вообще. Ведь те или иные исторические сведения мы можем почерпнуть не только и необязательно из художественной литературы. Более того, из других источников мы можем почерпнуть более надёжные факты. А потому, если историчность почитается конечной целью прочтения литературы, то получается, что литература, вроде бы, и ни к чему. Словно можно обойтись и без неё… В то время как художественность, образность дают человеку то, что никакая иная форма сознания ему дать не может. К тому же они являются основным условием интеллектуального развития человека. Ведь только через образное, духовное воззрение мы можем приблизиться к тайне человеческого бытия. Так было изначально, так остаётся всегда. И там, где в силу каких-то попущений и допущений, происходило отступление от духовной природы человека, а это не однажды в истории бывало, происходило крушение цивилизаций и падение народов. Как неизбежное следствие утраты смысла существования. Потому Христос и говорит притчами, то есть образами и иносказаниями, что многим людям не дано знать тайны Царства Небесного, то есть смысла своего существования, без чего человек жить не может: «Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют» (Евангелие от Матфея, 13;13). «Все сие Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им» (13; 34). То есть, притчевое, иносказательное, образное мышление есть верный путь к постижению тайны человеческого бытия.
И наоборот, когда город крепкий, «великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу», тогда уничтожается и художество: «И голоса играющих на гуслях и поющих, и играющих на свирелях и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет; не будет уже слышно в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе» («Откровение святого Иоанна Богослова», 18: 22). Но это – «малое время», на которое в мир приходит диавол и сатана, после того как он был скован на тысячу лет. Нам же важно отметить то, что с уничтожением художества прекращается и шум жерновов, то есть всякая хозяйственная жизнь…
Потому «Тихий Дон» и соотносится больше с историей, что в наше позитивистское, материалистическое время духовный смысл жизни, да и самой истории оказался заслонённым иными, побочными, второстепенными явлениями и соображениями, далёкими от существа человеческого, оказался загромождён «цивилизацией». Вот характерное, типичное суждение исследователя, влюблённого в «Тихий Дон», составившего реестр, список героев, персонажей романа, преклонявшегося пред мудростью автора и встречавшегося с ним, Сергея Семанова: «Поражает удивительная, не имеющая подобия в классической даже литературе, историческая достоверность шолоховских описаний. Они таковы, что «Тихий Дон» является не только художественной летописью, но и историческим источником по изучению великой русской революции» («Православный «Тихий Дон», М., «Наш современник», 1999)
Заметим, что творение художника является, по автору, источником для изучения революции, а не опорой для постижения духовного смысла бытия. Так оказались перепутанными начала и концы в этом материалистическом мире.
Как видим, предпочтение отдаётся роману как историческому источнику, а не как величайшему творению человеческого духа. Его невероятная образность, духовно-мировоззренческая основа подразумевается чем-то само собой разумеющимся, не требующим объяснений. На самом же деле, именно эта основа романа в первую очередь требует объяснения, уяснения и постижения. Именно она осталась всерьёз не рассмотренной и, по сути, не изученной. При всём при том, что какие-то исторические аспекты М.А. Шолохов постиг намного глубже, чем собственно историческая наука. Скажем, то же вёшенское восстание, которому в романе отдаётся столь много места. «Автор становится исследователем, – справедливо писал Ф. Бирюков, – опередившим по ряду научных откровений профессиональных историков». В. Васильев: «Почти не нашедший в отечественной исторической литературе, вёшенский мятеж и сегодня известен нам благодаря «Тихому Дону», где ему отведена едва ли не четверть романа» («Тихий Дон», М., Военное издательство, 1995). И вовсе не случайно вёшенское восстание остаётся не постигнутым нашей исторической наукой с такой глубиной, как это сделано М.А. Шолоховым в «Тихом Доне». Оно изначально не соответствовало и до сих пор не соответствует тому представлению о революции и Гражданской войне, которое было принято как «каноническое», в согласии с господствовавшей официальной идеологией. И остаётся таковым вплоть до сегодняшнего дня. Ни в коем разе не хочу упрекнуть глубоких и честных исследователей. Они изучили «Тихий Дон», насколько это было тогда возможно, исполнив свой долг.
Даже такой проницательный и смелый критик и литературовед, как Н. Федь, видевший всемирный характер революции и Гражданской войны в России, писавший о том, что автор «Тихого Дона» «раньше и глубже всех осознал весь трагизм исторического бытия ХХ века – века всеобщего кризиса, особенно – сознания», всё-таки остаётся преимущественно на историческом, а не духовном понимании романа: «Шолохов судит с исторической точки зрения: братоубийственная война носит преходящий характер, и не является отражением сущности человеческой природы». («Парадокс гения», М., «Современный писатель», 1998). В этом суждении особенно наглядно видно, как чисто «исторический» подход к «Тихому Дону» не проникает в его истинный, духовный смысл. Ведь в братоубийственной войне, наоборот, духовная природа человека сказывается и проявляется в полной мере. Да и преходяще ли братоубийство со времён Каина?.. Иначе почему герои «Тихого Дона», обеих противоборствующих сторон, называют друг друга не только политическими противниками, но Каинами? В равной мере. Причём, не только в разговорах, но и в официальных документах (в приказе № 100, приведённом в тексте романа). Мы ещё коснёмся этого аспекта, а пока обратим внимание на то, что многие участники революционной драмы объясняли происходящее не тем или иным революционным «учением», получившим распространение, не той или иной идеологией, а именно библейскими представлениями. Скажем, И. Бунин в «Окаянных днях»: «Каин России, с радостно-безумным откровением бросивший за тридцать серебренников всю свою душу под ноги дьявола, восторжествовал полностью»…
Оценка же «Тихого Дона» с точки зрения победителей или побеждённых в братоубийственной Гражданской войне не может быть объективной, полной и окончательной. Так же, как не может быть объективной оценка земного бытия человеческого по логике Каина или Авеля исключительно. Не потому, что у каждого «своя правда», а потому, что то и другое не есть целое, а лишь часть его, лишь одна сторона человеческого бытия и природы человека…
Да и в «Тихом Доне» этот библейский смысл происходящего является, можно сказать, основным. Дед Гришака задаёт Григорию Мелехову отнюдь не риторический вопрос: «Бог – Он вам свою стезю укажет. Это не про наши смутные времена Библия гласит?». Но именно этот основной библейский смысл «Тихого Дона» остался, по сути, не объяснённым.
Пётр Палиевский, считавший так же, что в «Тихом Доне» дана «как бы точка зрения самой истории», справедливо писал о том, что художественный мир М.А. Шолохова «так трудно уловим для профессионально-литературного подхода, столь распространённого..» («Шолохов и Булгаков», М., ИМЛИ РАН «Наследие», 1999). Да и как могло быть иначе, если литературоведение и критика, как никакой иной вид творчества, зависимы от господствующей идеологии и от расхожих представлений, нередко ложных. Как может быть иначе, если материалистическое миропонимание, насаждаемое огнём и мечом, кажется, окончательно восторжествовало, подавляя и отбрасывая всё живое. Причём, насаждаемое издавна и не только властями, а «лучшими» людьми, «прогрессистами», революционными демократами и всякого рода революционерами. Разумеется, во имя «цивилизации» и «прогресса». В литературоведении и критике высшим критерием почитался «исторический» подход. А «против антиисторизма» велась борьба на уничтожение. Хотя «историзм» этот был нечто иное как соответствие догматам официальной, господствующей идеологии.
Литературовед Л. Якименко в своё время писал о том, что «Тихий Дон», как поистине великое произведение, «стал в современном литературоведении и критике одним из решающих испытаний для исследователя», так как исследователь «сталкивался с рядом сложных вопросов, рождённых взаимодействием действительности и искусства» («Вопросы литературы», № 7, 1968, «Литература и современность», М., «Художественная литература», 1969). То есть, по отношению к М.А. Шолохову оценивался исследователь. Проходил «проверку» на его оценке: «свой» он или «чужой»... Получалось нечто вроде круговой поруки, когда исследователю воздавалось по его отношению к писателю, помимо конечно, деклараций о величии его творения. Такая «методология» трагедию Григория Мелехова видела в трагедии «неверного, ошибочного выбора»: «В романе вершится суд истории над Григорием Мелеховым, суд с точки зрения победившей революции, со всеобъемлющих позиций коммунистического идеала». Надо понимать, насколько исследователь следовал поиску в «Тихом Доне» идеологического идеала, по этому он оценивался. Но очевидно, что это был не «суд истории», а суд тех, кто взял на себя право говорить от её имени. Да и был ли идеал «всеобъемлющ»… Как увидим далее, в «Тихом Доне» вершится не суд «истории», а Божий Суд…
И поскольку Григорий Мелехов является безусловным выразителем народного отношения к происходившей трагедии, то и судился, по сути, народ, не желавший принимать такие «идеалы», в которых не находилось места Богу, да и самому народу. В этом и была истинная причина трагедии, а вовсе не в том, что неразумные герои романа не понимали всех выгод следовать чуждому им «идеалу»…
И вот «цивилизация» и «прогресс», в конце концов, восторжествовали. Но оказалось, что – ценой умаления человека, когда опять «всякая плоть извратила путь свой на земле»… Не слишком ли большая плата за такой «прогресс»?
Как может такое материалистическое сознание постичь творение духа, если вера для него – это нечто несуществующее и якобы заменяемое «наукой»: «Такое отношение к событиям, теориям и даже вымыслам, когда они принимаются за достоверные и истинные без доказательств. В этом смысле вера – антипод знания». И это при том, что всякий человек не может жить без веры по самой своей природе. А коль веры «нет», то религии, по которым народы жили и живут тысячелетиями – и вовсе какие-то недоразумения: «Это – одна из форм общественного сознания, извращённое, фантастическое отражение господствующих над людьми природных и социальных сил… корни религии связаны с чрезвычайно низким уровнем экономического развития, в результате чего человек постоянно чувствует себя зависимым от сил окружающей его природы» («Краткий словарь по философии. М., Политиздат, 1982).
То есть, религия и вера, надо полагать, лишь следствие низкого уровня развития человека. А стало быть, они отомрут непременно. Вот догмат самонадеянного разума.
Такое «учение», отрицающее саму природу человека, то есть, исключающее самого человека из жизни, разве не является неким вывихом лукавого разума? Ведь тем самым, оно, вопреки уже имеющемуся опыту, опять и снова выстраивает себе на погибель всё ту же мыслительную, в разных формах проявляемую, Вавилонскую башню.
Мне даже кажется, что если бы «Тихий Дон» был прочитан в своё время с точки зрения духовно-мировоззренческой, через библейские представления, столь явные в его тексте, если бы критикой и литературоведением был представлен духовный смысл романа, а не подгонка его под историю «классовой борьбы», согласно революционной теории, это, конечно, не остановило бы его хулителей, но осложнило бы их неприглядную деятельность. Несоответствие «передового» учения тому, что в действительности есть в романе, было бы более очевидным.
А нападки на «Тихий дон» и его автора начались изначально, с 1929 года, когда до завершения романа было ох, как далеко – целых двенадцать лет. Апологеты позитивизма, материализма и безбожия, столь преобладавшие в обществе, сразу же учуяли в «Тихом Доне» и его авторе угрозу и опасность своим плоским, а то и откровенно примитивным воззрениям и убеждениям. Само появление «Тихого Дона» обнажало ничтожество их воззрений. И они повели борьбу против романа и его автора. И этого очевидного факта не могут скрыть никакие декларации о поисках «правды». Это и есть истинная причина нападок на «Тихий Дон», начавшихся изначально, задолго до его завершения. Нынешние же его ниспровергатели являются лишь продолжателями этого неприглядного и неправедного действа.
Характер «установления авторства» романа «Тихий Дон» не выдерживает никакого научного уровня – ни исторического, ни филологического, ни текстологического. Это – за пределами науки. Но ведь этим лукавым поделкам отдавалось предпочтение. Они вполне серьёзно публиковались в толстых литературных журналах. Нет ничего удивительного в том, что после такого и подобного литературного блуда толстые журналы, как уникальное явление нашей российской культуры, перестали существовать.
Николай Михайлович Федь в своей, уже помянутой книге «Парадокс гения», насчитал пять покушений на М.А. Шолохова… Здесь, меня, конечно же, упрекнут в конспирологическом подходе, как якобы для серьёзного исследования недостойного и недопустимого. Эта «боязнь» конспирологии не может не удивлять. Все, как межгосударственные отношения, так и внутриобщественные противоборства так или иначе состоят из конспирологии – стремления сокрыть нечто от соперника или как теперь иронически говорят, «партнёра», ввести в заблуждение, выдать происходящее в каком-то ином, а не в его истинном значении, чтобы, в конце концов добиться своего интереса. И это вполне естественно и понятно. Непонятно и абсолютно ничем не мотивировано другое: почему разбирать, анализировать, что называется, распутывать эти сокрытые перипетии якобы не достойно серьёзной науки? Не потому ли, и не для того ли, чтобы происходившее оставить не на фактологическом и метафизическом уровне, а на идеологическом или и вовсе демагогическом, чтобы никогда не добраться до истины? Похоже, что так. Но теперь когда, казалось бы, известны многие факты, когда кажется, открылась возможность не впасть в новую идеологизированность, которая ещё хуже прежней, что уж столь наивно «снизвергать» «Тихий Дон»?.. Необразованные, нечуткие, но тщеславные люди десятилетиями занимаются сальеризмом и смердяковщиной. Видимо, не ведая о том, что тем самым, они рассказывают не о «Тихом Доне», не о его авторе М.А. Шолохове, а о себе. Всему свету демонстрируют своё интеллектуальное ничтожество, нисколько этого не стесняясь. Значит, их пониманию недоступно то, что естественно для всякого живого человека: не то, что входит в уста оскверняет человека, а то, что выходит из уст оскверняет человека. Или же делают это умышленно, вполне осознавая, чем именно они заняты. Но делают это потому, что на него есть «спрос». Такое вот самоутверждение. Любым, каким угодно образом заявить городу и миру о своём существовании. Но это ведь ещё более постыдно, чем духовная слепота и нищета…
«Тема» православия
Рассмотрение «Тихого Дона» в русле библейских представлений менее всего следует сводить к бытовой стороне. Мы не можем духовный смысл «Тихого Дона» сводить к обывательскому вопросу о том, в какой мере М.А. Шолохов был человеком верующим. Такой вопрос ничего не выясняет. К тому же он некорректен, так как пути гения неисповедимы. Отсюда недалеко и до вовсе упрощённого представления: коль он жил в атеистическое, безбожное время, значит, он был атеистом. Если в молодости венчался с Марией Петровной в храме, значит – чуть ли не насильно. На этот счёт нет никаких свидетельств. Как и должно в вопросах веры. Это только слабые натуры ссылаются на то, что их так учили, запрещали верить и читать Священное Писание. Оправданием это быть не может. Значит, истины не особенно и хотелось, если запрет стал препятствием к ней. Кто хочет, тот может.
Конечно, можно с определённой достоверностью установить, где Михаил Александрович мог читать Библию в своё атеистическое время. Обучаясь в Богучаровской гимназии, он жил на квартире учителя Закона Божия Д. Тишанского, у которого была богатая библиотека. В станице Каргинской брал книги из библиотеки священника о. Виссариона. И если общение с учителем Д. Тишанским могло быть случайным. Так совпало, что он оказался у него на квартире. То совсем иное дело, когда он, молодой человек, сам брал церковные книги для изучения у священника о. Виссариона. И надо полагать, постигал Священное Писание под влиянием этого священника.
Тесть Шолохова Громославский был псаломщиком Букановской церкви, у которого тоже была церковная и богослужебная литература. Да мало ли где, мог писатель читать Библию, живя в Москве и на Дону и имея широкий круг общения. Важно другое. С какой целью он обращался к библейским текстам в романе. Какие художнические и мировоззренческие задачи разрешал таким обращением к Священному Писанию. А такие задачи, безусловно, были. В каждом случае вполне определённые. И не такие очевидные, как это принято считать. Да, М.А. Шолохов, судя по тексту «Тихого Дона», хорошо знал Священное Писание. С самой юности у него было много возможностей читать Библию. Он много общался со священниками. Сама жизнь сводила его с ними. Но кто именно дал ему ту Библию, которую он использовал в работе над «Тихим Доном» мы, видимо, никогда не узнаем. Да это, может быть, и не столь важно пред тем фактом, что писатель выбрал именно такую Библию, что, уже не могло быть случайностью.
Текст «Тихого Дона» однозначно говорит о том, что писатель не просто хорошо знал Священное Писание. Библия была для него не только историческим источником, какой она является для людей «просвещённых», мыслящих «прогрессистки». Иначе, почему основным содержанием романа «Тихий Дон» стало отношение к Богу и к вере? То, как люди сохраняют веру и как и почему её теряют. Как и почему бунтуют против Бога. Другое дело, что этот аспект «Тихого Дона» в силу известных идеологических обстоятельств упорно не замечался и игнорировался. Причём, эта основная сторона романа игнорировалась не из страха, а потому, что исследователи, сами томимые безверием, не считали её важной. А это – совсем не то, что просто запреты. Но это к выдающемуся творению отношения уже не имеет… Вот главное, избранное М.А. Шолоховым в романе. А ужасы происходившего, безобразие войны – уже только неизбежное следствие этого: отпадения людей от Бога, утраты ими веры. Точнее, следствие того, что они стали верить иным, чужим богам в родных пределах. Так как без веры человек, как существо не только природное, социальное, но и духовное жить не может, точнее будет говорить не об утрате веры, а о смене веры - своей природной на чужеземную. А это уже совсем иное состояние человека и его положение в мире.
Что пред этим, так глубоко постигнутым в романе М.А. Шолоховым, ответ на вопрос о том, был ли он верующим. Ответом на такой вопрос это не устанавливается, а потому он просто риторический…
Нельзя сказать, что в последнее время исследователи не уделяют внимания христианской, православной основе «Тихого Дона». Вот и сборник статей появился «М.А. Шолохов и православие». (М., 2013). Исследователи, хотя зачастую декларативно, не подтверждая свои выводы анализом текста романа, но совершенно справедливо утверждают, что православная основа «Тихого Дона» есть постижение и изображение писателем народной жизни: «Сознательное принятие автором «Тихого Дона» христианских принципов и ориентиров как данности народной жизни» (Н.И. Стопченко). «Он показал своих персонажей как воплощение народных православно-христианских ценностей, которые складывались веками и стали кодексом нравственного и социального поведения» (А.П. Чалова). «Мы можем с полной уверенностью и ответственностью утверждать, что «Тихий Дон» и иные произведения писателя являются истинно православными художественными произведениями» (С.Н. Семанов). Но после столь долгого атеистического времени в официальной идеологии такие крутые «возвращения к вере», обращения к Богу не могут не иметь своих издержек, даже в писательской среде. Это надо отметить обязательно, так как ниспровержение Бога может быть и в форме, вроде бы, возвращения к Нему. В этом нет ничего удивительного, «ибо многие придут под именем Моим»… Кажется, об этом – стихи С. Хохлова: «Какая страшная эпоха./ Хоть плачь, а нету ничего. / Спасибо, нам вернули Бога/ Ниспровергатели Его». К сожалению, даже в писательской среде обращение к вере понято лишь как «тема»: «Мы не можем обходить, да и не обходим тему православия, тему веры». Была у нас в литературе производственная тема, деревенская, военная, а теперь наступило время «темы» веры, «темы» православия. Но вера не может быть просто «темой» литературы. Так же, как вне христианского мировоззрения невозможно понять золотой период русской литературы ХIХ века, да и литературу последующего времени. О «теме» веры в литературе может говорить тот же атеист, сориентировавшийся в связи с новой ситуацией в обществе, когда обращение к Церкви стало престижным и выгодным. Впрочем, мне приходилось уже писать об этом на страницах «Литературной газеты» – «Нас отравившая свобода» (№ 17, 2014).
Или – распространено самое общее представление, а потому и беспредметное, нечто вроде, – «просто хорошая литература» это и есть христианская, православная. В духе «общечеловеческих ценностей», которые «всегда будут находить отклик в сердцах читателей». (Казалось, что эти пресловутые «общечеловеческие ценности», сыгравшие столь трагическую роль в нашем недавнем прошлом, уже забылись…) А потому и «советская литература была по сути христианской, хотя и советской» (Александр Сегень, «Зарядиться человечностью», «Литературная газета» № 28, 2018). Словом, «человечность» и есть православие… Прямо скажем, слишком уж приблизительно, настолько приблизительно, что невольно возникает вопрос: а при чём здесь христианство? Понимать христианское как нечто вообще хорошее и только – этого явно недостаточно для его постижения. Или это новая риторическая форма его игнорирования? Уверовать – это не только познать «любовь», «добро» и «человечность», но и то, что Он несёт «не мир, а меч». И это – не фигура речи, а трагическая участь. Как у А. Блока: «Пред ликом родины суровой я, закачаюсь на кресте»…
Безусловно, что в русской литературе советского периода были произведения истинно православные. Таков «Тихий Дон» М.А. Шолохова. Но это была очень уж большая редкость. Литература этого периода примечательна иными достоинствами. Но назвать её православной – очень уж большая натяжка...

...Сам факт обращения нашего общества к религиозным и церковным представлениям ещё не может считаться благотворным. Ведь коллективных возвращений к вере, как и коллективных покаяний не бывает… Несколько лет назад появился шеститомник М.М. Дунаева, преподавателя Московской духовной академии «Православие и русская литература». Самодеятельное, даже по внешнему виду, небрежное издание лекций. Это – начётнические, демагогические тексты, имеющие самое отдалённое отношение к характеру русской литературы. Более того, это издание прямо-таки вызывающе антилитературно. В самом деле, в своих псевдонаучных лекциях М.М. Дунаев журил А. Пушкина за «ошибки», упрекал гения в том, что он якобы «являл себя явным антихристианином». С. Есенин – «варварски разрушил свой талант». «Двенадцать» А. Блока это – перевод на смердяковский язык Ивано-Карамазовского «всё можно». Н. Рубцов, «наделённый талантом от Бога, но не сумевший соответствовать своему дару». И наряду с этим, и в противоположность великим писателям, В. Ходасевич – «поэт высокого уровня». О. Мандельштам – христианин, «сознательно принявший крещение». У перешедшего в лютеранство О. Мандельштама автор каким-то образом находит «православное мироощущение». По Дунаеву, Б. Окуджава «пришёл в Церковь – принял святое крещение». Правда, жена успела покрестить его за неделю до смерти. А всю жизнь он, человек публичный нёс «в массы» отнюдь не благодать православной веры, а либеральную идеологию «шестидесятничества», сыгравшую трагическую роль в нашей народной и государственной судьбе в «либеральную» революцию нашего времени.
По нарушению всякой иерархии ценностей в литературе эти лекции М.М. Дунаева можно назвать «литературной ересью». Так понять русскую литературу может только некий либерал в рясе. Николай Калягин в обстоятельной критической статье о лекциях М.М. Дунаева писал: «Труд Дунаева должны будут прочесть студенты духовных академий и семинарий, поскольку он рекомендован учебным комитетом Московского Патриархата в качестве пособия. Что делать? Других учебных пособий по этому предмету у нас пока нет» («Философская культура», Санкт-Петербург, № 2, 2005, редактор Н.П. Ильин). Лекции М.М. Дунаева – это не о русской литературе и не о православии. Это что-то совсем иное. Скорее пропаганда определённых идеологических пристрастий, в основном либеральных, при помощи русской литературы… Полная, не только эстетическая, но и нравственная глухота. Как видим, «тема» православия, «тема» веры сама по себе не спасает. Само наличие её в обществе ещё ни о чём не говорит – ни о степени его религиозности, ни о вере. Более того, такая декларируемая религиозность без веры ещё коварней, чем вполне определённый атеизм.
Надо полагать, что такое «учебное пособие» утверждалось церковными иерархами. И не только на уровне духовной академии. Читалось многими действительно образованными людьми, богословами. Совершенно очевидно, что лучше вообще не читать этого курса, чем читать такой, искажающий и литературу, и православие.
Но откуда такая терпимость к тому, что по правилам педагогики недопустимо? Это объясняется тем, что наша земная Церковь издавна находится в определённой конфронтации с русской литературой, как и с народным творчеством. Связано это с самим происхождением искусства и неточным его истолкованием. Считается, что когда люди утратили способность слышать ангельское пение, они придумали его заменитель, эрзац – искусство. Но это не вполне так. Когда люди стали утрачивать способность слышать ангельское пение, а значит и отпадать от Бога, искусство стало им напоминать о Боге. Тогда, изначально и образовалось два вида искусства. С Богом, напоминающим людям о Нём («Веленью Божию, О, Муза, будь послушна!» – А. Пушкин). И без Бога, как безумный бунт против Бога («Когда осилила тревога/ И он в тоске обезумел,/ Он разучился славить Бога/ И песни грешные запел» – А. Блок). Но Церковь об обеих видах искусства судит одинаково… Это – досадное недоразумение, так как литературное дарование тоже является даром Божиим.
Соотношение же веры и художественного творчества во всём своём драматизме давно постигнуто в русской литературе. А потому я отсылаю читателей к удивительному и загадочному стихотворению М.Ю. Лермонтова «Молитва» («Не обвиняй меня, Всесильный…») и к последним стихам выдающегося поэта нашего времени Юрия Кузнецова «Поэт и монах», оставленным нам, как завещание…
Надо сказать, что «непонимание» литературы было всегда и является в определённом смысле естественным. Оно заложено в самой природе литературы, постигать духовный смысл жизни и духовную сущность человека, которые в повседневности заслоняются и подменяются иными, второстепенными представлениями. А потому некоторая противопоставленность жизни и литературы неустранима. А. Блок называл это «великим вопросом»: «Великий вопрос о противоречии искусства и жизни существует искони». Об этом же писал в «Русской мелодии» М. Лермонтов, свой поэтический мир представляя как «мир иной»: «В уме своём я создал мир иной./ И образов иных существованье,/ Я цепью их связал между собой,/ И дал им вид, но не дал им названья». Н. Гоголь несколько иронически писал: «Знаете ли, что в Петербурге, во всём Петербурге, может быть, только человек пять и есть, которые истинно и глубоко понимают искусство, а между тем в Петербурге есть множество прекрасных, благородных, образованных людей». В дневнике 1915 года М. Пришвин записывает: «Понимающих литературу так же мало, как понимающих музыку, но предметом литературы часто бывает жизнь, которой все интересуются, и потому читают и судят жизнь, воображая, что они судят литературу».
Однако материалистическая критика это естественное свойство литературы определила и выставила чем-то беспредметным и несуществующим – «искусством для искусства». Мол, это нечто, чем художники занимаются между собой, а читателям знать об этом и вовсе без надобности. В то время, как учить людей понимать искусство, литературу – является первейшей задачей педагогики.
Такое противоречие жизни и литературы было всегда. Но совсем иные времена наступили, когда восторжествовало материалистическое воззрение с его безбожием, богоборчеством и атеизмом. Но и тогда такое насилие могло исказить многие представления, но не отменить природы литературы: «Поэт – величина неизменная… сущность его дела не устаревает» (А. Блок). Но «вредный характер нашей литературы», как иронически писал Н. Страхов, сохранялся и тогда. То есть, оставаться собой, не терять своего предназначения, не подпадать под влияние иных, упрощённых представлений: «Ничего нет мудрёного, что ни наши ретрограды, ни наши прогрессисты одинаково не понимают дела, совершаемого литературою; понятно также, почему они всячески преследуют её и унижают: она им мешает, заслоняет им свет» (Н. Страхов).
И поэт остаётся наедине со своим «старинным делом», которое не устаревает. И от него одного зависит, устоит ли он, впадёт в соблазны этого мира или нет. Никаких оправдательных и извинительных доводов тут быть не может: «Мой крест несу я без роптанья:/ То иль другое наказанье?/ Не всё ль равно? Я жизнь постиг;/ Судьбе как турок иль татарин,/ За всё я ровно благодарен/ У Бога счастья не прошу/ И молча зло переношу» (М.Ю. Лермонтов).
А потому в оценке произведения художественного следует апеллировать не к «жизни», что кажется неоспоримым, не к тому, насколько изображаемое соответствует действительному, словно литература занята натурализмом, а – к духовной природе человека, к тому, как она сказалась и проявилась в тех или иных исторических обстоятельствах, к народному самосознанию, к литературной традиции, к образной природе самой литературы. Иначе мы обязательно будем устраивать над персонажами «суд истории», словно ею самой уполномоченные, и обязательно из такого суда выйдет то, что, скажем, Григорий Мелехов сделал «неверный, ошибочный выбор»…
Это вовсе не какая-то отвлечённость, якобы уводящая от реальной жизни, а непременное условие всякого искусства, которое постигает жизнь лишь в той мере, в какой оно остаётся искусством. Иначе мы впадаем и вовсе в какую-то – тупость Н.Чернышевского о пресловутом яблоке, что яблоко настоящее лучше нарисованного. Это, безусловно, духовная и интеллектуальная капитуляция пред многообразием и сложностью мира и человека.
Никаких чисто утилитарных, узкопрактических задач литература не имеет. Кто вменяет ей эти задачи, тот, может быть, и невольно, её искажает и способствует её вытеснению из общественного сознания.

Наверное, о «Тихом Доне» можно сказать и так, как писала о нём критика и литературоведение советского периода истории, что в романе исследуется социальная природа человека. При этом социальности отдавалось явное предпочтение пред духовностью. А потому такая оценка романа хотя и верная, но далеко не полная. Можно сказать и так, что «в книге большого художника соотносится родное и вселенское, частное и общечеловеческое». Но вот каким именно представлялось это соотношение родного и вселенского теоретиками и идеологами той поры, было довольно странным, если не страшным: национальное якобы должно смениться интернациональным, а потом и общечеловеческим. Именно смениться, именно взамен. Но, как известно, как уже проверено жизнью, без родного и вселенское без надобности. Да его и не бывает этого, якобы несущего благо «всеединства». Хотя его зловещий призрак висит над человечеством как искушение и проклятие во всякого рода глобализациях. Это только некоторым «религиозным» философам да революционным демократам представлялось, что национальное в народе является препятствием на пути к прогрессу, что оно ограничивает и обособляет. А потому и предлагался рецепт народного самоубийства, через трудновообразимое «национальное самоотречение» (В. Соловьёв). Но общечеловеческая казарма или тюрьма намного страшнее каких бы то ни было «тоталитаризмов» в отдельных странах и народах… Так как утрачивается всякая возможность сокрушения их извне.
В том-то и дело, что в человеке и в народе воплощается и родное, и вселенское в единстве, и единовременно, а не взамен. А потому, в «Тихом Доне» и нет обещанного литературоведами и, вроде бы, ожидаемого перехода «национального в интернациональное – общенародное, а затем в общечеловеческое» (Л.Ф. Ершов, Е.А. Никулина, Г.В. Филиппов, «Русская советская литература 30-х годов», М., Высшая школа, 1978). Замены национального интернациональным, как якобы более драгоценным, не произошло, и не происходит. И не может произойти. Изображённое в «Тихом Доне» кричаще противоречит этому наивному и умозрительному представлению, тотальное навязывание которого, стоило русскому народу таких больших трагедий и неисчислимых жертв…
И всё бы ничего, если бы такое, только «социальное» прочтение «ТихогоДона» не искажало его смысл, по сути, на прямо противоположный. Вот такое, расхожее представление. Григорий Мелехов, мол, «отринул старый мир, а правды нового мира, утверждающегося в борьбе, крови и страданиях, он не понял, не поверил ей, и в конце концов оказался в страшном одиночестве» (Л. Якименко. «На дорогах века», М., «Художественная литература», 1978). Да не было ещё этого «нового мира», и никто не знал, каким он будет «после всего этого». Не по предписаниям же исключительно революционных догматиков он создавался, а народом, «творчеством масс». После краха державы новый мир утверждался в борьбе уже с той самой революционной «теорией», которая разрушила жизнь. Это такие недалёкие люди, как Мишка Кошевой, вооружившись революционной догматикой, наделённые властью, продолжали крушить всё вокруг себя. Григорий Мелехов наоборот говорит Кошевому: «Так в семнадцатом году говорили, а теперь надо новое придумывать!» То есть, коль старый мир разрушен, пора создавать новый, налаживать жизнь, а не продолжать её разрушение. Но такие люди с революционным сознанием как Мишка Кошевой, захваченные революционным анархизмом, на это не были способны, а потому и продолжали свергать, разрушать, воевать… Для них важнее было, по их ограниченности, торжество догматики, а не новой жизни. Что же касается «страшного одиночества» Григория Мелехова, то несущих правду всегда немного и они всегда одиноки. Ну а правда, как понятно, определяется отнюдь не парламентским большинством… И она остаётся в романе за такими как Григорий, а не за такими начётчиками как Мишка Кошевой.
Но самые проницательные читатели и критики «Тихого Дона» и в советский период утверждая, что это «сама история», вместе с тем чувствовали поднимающуюся с его страниц такую мощную, невероятную силу народного духа, удивлявшую тем, как она могла сохраниться, как могла уберечься после таких духовных и социальных потрясений: «Происходит поэтическое чудо, которому трудно дать логическое объяснение» (А. Макаров, «Поколения и судьбы», М., «Советский писатель», 1967). «Неправильные» боги
Мне-то всего лишь и хотелось сказать о том, что «Тихий Дон» М.А. Шолохова – уникальное явление во всей русской литературе. Это не исторический, не семейно-бытовой, не военный роман, каким его пытались и всё ещё пытаются выставить. Мне-то всего лишь и хотелось указать на то, что без рассмотрения его библейской и православной основы невозможно понять, что именно изображено в романе, что он вообще собой являет. Мне-то и хотелось всего лишь призвать исследователей, если такие ещё сохранились, отбросить позитивистскую, материалистическую оснастку, как бесполезную, и заняться духовным смыслом «Тихого Дона». Но основные понятия в нашем общественном сознании всё ещё остаются истолкованными в согласии с революционным сознанием, то есть превратно. Слишком далеко мы уклонились от первоначальных и истинных представлений о человеке и о литературе. Словно не замечая того, что история русской литературы у нас выстроена в согласии с историей революционной борьбы, «освободительного движения» в собственной стране. По сути, история народа, духовный смысл истории варварски подменён историей революционной борьбы, что чревато новыми потрясениями. На такой мировоззренческой основе невозможно само наше народное и государственное бытие…
Роман «Тихий Дон» – о революции и Гражданской войне, о грандиозной духовно-социальной катастрофе. А это значит, что надо честно рассмотреть природу всякой революции. Как феномена мировой истории, выявить её духовный смысл, а не повторять идеологемы самих революционеров, формулируемых ими в своё оправдание. Наша история и наша народная судьба принадлежит не только им. Судя по революционному ХХ веку, по итогам двух в одном веке сокрушений русской государственности, она им принадлежит менее, чем кому бы то ни было.
Я не против революций. Да и смешно было бы «хотеть» или «не хотеть» их, если это – неуправляемая стихия, с которой и царям не совладеть. Что делать, коль они наступают с железной неизбежностью и причины их не вполне ясны. Предлагавшиеся социальные причины – о равенстве и братстве это – не причины. Социальные только объяснения их это – не объяснения. Я всего лишь о том, что истинные причины революций люди должны хотя бы приблизительно понимать. Правда, это понимание и знание, как уже бывало, не удерживало их от соблазнов и ровным счётом ничего не изменяло…
Первое и главное: всякая революция имеет духовную природу и первопричину, а не социальную. Социальные проблемы встают потом, на развалинах разрушенного революцией. Это – прежде всего бунт против Бога. Революционер отрицает существующий порядок вещей, существующую государственность вне зависимости от того, отвечают они интересам народа или нет. Он строит «новый мир», точнее декларирует его строительство. То есть, берёт на себя дела Божеские. Ставит себя на место Бога…

Продолжение Раскола
Видимо, мы действительно переживаем теперь какой-то, пока неведомый, но очень важный период своего цивилизационного существования, когда окончательно уяснилось, что теми материалистическими понятиями и представлениями, которыми оперировали ранее, объяснить человека невозможно. Ведь человек объяснялся в основном как социальное явление, а не духовное. А он – не «материальная скотина» (Н. Гоголь). Наиболее проницательные умы ищут сегодня духовный смысл нашей истории и нашей жизни. Это время утраты и обретения смысла своего существования. Видимо, действительно «Время беззаветной веры в моральный и социальный прогресс человечества, добытый с помощью позитивного знания, уходит» (А. Щипков. «Литературная газета», № 19, 2018).
Причём, этот невнятный период касается не только России. Это некое общемировое явление утраты смыслов, та «мировая чепуха» (А. Блок), которая обернулась в своё время Первой мировой войной.
На этом фоне для нас всё усложняется тем, что состояние и положение страны в нашем общественном сознании до сих пор не определено. Прошла четверть (!) века, очередной революции в России, на этот раз либеральной, со всеми её родовыми признаками, когда «разрешаются» вопросы власти, собственности и идеологии. Но и столько времени спустя, в общественном сознании так до сих пор и нет консолидированного ответа на вопрос о том, что же именно у нас произошло – «контрреволюция» или новая «революция»? Решили, что это не столь уж и важно… Но за каждым из этих понятий стоит прямо противоположный порядок вещей, действий и образа жизни. А жизнь необъяснённая проваливается в небытие…
Кто скажет, не является ли этот, наш материалистический период в истории человеческой цивилизации, всего лишь кратким эпизодом, неким малым зигзагом мировой истории? Да и что всего лишь двести лет растления духа и бунта разума в сравнении с бесконечностью жизни?.. Ведь мы надеемся жить, надеемся на то, что перебредём эту моровую полосу «опаснейшей из болезней государственного и общечеловеческого целого» (Н. Бердяев).

Совсем иное, чем у революционеров, понимание революции и Гражданской войны предстаёт со страниц «Тихого Дона» М.А. Шолохова. Иное понимание жизни вообще. Вся жизнь в романе протекает по православно-церковному, народному календарю. Всё делается непременно с Богом и крестным знамением. Друг друга приветствуют не иначе, как с именем Божиим: «Здорово ночевали. Здорово живёте – Слава Богу». Чинно семействами идут в церковь. Солдаты становятся на молитву. От вечерни в грозу, крестясь, спешат старухи. Даже детская припевка со Христом: «Дождик, дождик, припусти./ Мы поедем во кусты./ Богу молитца,/ Христу поклонитца». Божье имя не сходит с уст казаков, что называется на бытовом уровне: «Царица небесная, прости меня грешницу», «Заброди с Богом», «Истинный Бог – правда». Даже потом, когда шла жизнь на «сбыв», и человека убивали не иначе, как перекрестясь…
То или иное событие, то или иное дело связывается не с днём месяца, не с числом, а с тем или иным «праздником»: «С Троицы начался луговой покос», «На осенний мясоед назначили свадьбу», «После Покрова стаял выпавший снег», «Ростепель держалась до Михайлова дня», «На второй день Рождества взломало Дон», «До Пасхи о войне не было ни слуху, ни духу»… Крестное знамение сопровождает человека с рождения до смерти. И даже после смерти остаётся с ним… Иногда кажется и вовсе дежурное, по привычке, вроде бы, творимое, оно тем не менее присутствует с человеком постоянно.
Вот и вовсе комическая ситуация. Пантелей Прокофьевич во время сватовства совершает нечто невообразимое. Видимо, от волнения и всей значимости переживаемого момента: «Пантелей Прокофьевич хотел зачем-то перекреститься, но заскорузлые клешнявые пальцы, сложившись в крестное знамение и поднявшись до половины следуемого пути, изменили форму; большой чёрный когтястый палец против воли хозяина нечаянно просунулся между указательным и средним, и этот бесстыдный узелок пальцев воровато скользнул за оттопыренную полу синего чекменя, а оттуда извлёк схваченную за горло красноголовую бутылку».
И – другое крестное знамение, которое осталось с казаком и после его смерти: «Григорий глянул на третью подводу. Он не угадал мёртвого, но руку с восковыми жёлтыми от табака пальцами приметил. Она свисала с саней, чертила тальний снег пальцами, перед смертью сложенными в крестное знамение».
В разных видах сопровождает человека крестное знамение. Но совсем другая жизнь наступает, когда его не бывает, когда его забывают или когда оно перестаёт что-либо значить… Это был мир, уклад жизни, складывающийся веками. И этот такой, казалось, незыблемый и прочный мир подлежал уничтожению. Уже рушился на глазах. И люди не знали и не понимали, почему это происходит. Не могли поверить в то, что такое может быть… Что предлагалось вместо него, взамен? Да, новое. Но, разве лучшее и более совершенное? Нет. Предлагался мир без Бога. Но этого никак, ни при каких обстоятельствах не могли принять люди. Вот первопричина трагедии. Не сопротивляться такому безумию люди не могли. Толкователи же «Тихого Дона» зачастую представляли, да и представляют дело так, что казаки по своей отсталости не могли различить, а значит и принять, якобы благотворную «новую жизнь».
Удивительным и невероятным, а по тем временам, кажется, и вовсе невозможным является то, что в «Тихом Доне» М.А. Шолохов приводит молитвы. Три молитвы: «Молитва от ружья», «Молитва от боя» и «Молитва при набеге». Казаки – второочередники с хутора Татарского отправляются на войну, на фронт. Ночевали они на хуторе Ея. Хозяин – высокий дряхлый дед, участник турецкой войны стал наставлять их, как надо вести себя в бою, чтобы уцелеть, остаться в живых. Для этого «надо человечью правду блюсть». Правда же эта состояла в том, чтобы чужого на войне не брать, женщин упаси бог трогать, а ещё молитву такую знать, которая убережёт от смерти. И старик убеждал казаков во всесильности молитвы своим опытом и примером: «Смерть за плечами, как перемётная сума, висела, и жив остался через эту молитву».
Казаки усердно переписывали молитвы, хотя и не все из них. Привязывали их на гайтаны повыше нательных крестов: «Увезли казаки под нательными рубахами списанные молитвы. Крепили их к гайтанам, к материнским благословениям, к узелкам со щепотью родной земли, но смерть пятнала и тех, кто возил с собою молитвы». Но те, кто оставался жив, нисколько не сомневались в том, что спасли их именно молитвы
Можно понять удивление Сергея Семанова. Это действительно загадочно: как в «безбожную пятилетку» и во время новых гонений на православие и Церковь, могли быть вообще опубликованы молитвы в «Тихом Доне»: «Почему такое случилось, шолоховедами не объяснено. Полагаем, что без сил небесных тут не обошлось». Ну, конечно же, всё в руке Божией. Только ответ на этот вопрос вовсе не обязательно ждать от «шолоховедов», тем более от тех из них, кто просмотрел ранее и эти молитвы в романе и вообще библейскую основу «ТихогоДона». На него скорее могли бы ответить богословы, философы, психологи. Ведь заповеди Божии хорошо известны, никакой тайны не составляют. И весь вопрос в том, как человеку в них поверить.
Что же касается до обстоятельств публикации молитв в «Тихом Доне», то они могли быть такими. Редакторы и издатели, для которых эти молитвы ровным счётом ничего не значили, что-то вроде пережитка прошлого, могли пропустить их в качестве примера и назидания. Смотрите, мол, в какую «глупость» ещё совсем недавно верили тёмные, необразованные люди, пока свет «нового мира», воссиявший вместе с революцией, не «вразумил» их… Хотя и при такой логике вопрос Сергея Семанова всё-таки остаётся…
Как видно по всему, М.А. Шолохов основательно думал над тем, какие именно богослужебные и церковные тексты приводить в романе. Вот и молитвы приводит, не какие-то расхожие, а редкие: «Пример крепкой народной памяти на указанные молитвы, обнародованные Шолоховым в «Тихом Доне» просто потрясает. Не обнаруженные в известных науке изданиях (у Майкова и др.), они вдруг записываются в идентичном шолоховскому варианте в 1962 году. И не на Дону, а в деревне Рубцово Архангельской области от Вишняковой А.С. 1888 года рождения (см. «Русские заговоры и заклинания), Материалы фольклорных экспедиций 1953-1993 гг. Под редакцией проф. В.П. Аникина – М., издательство МГУ, 1998, № 2394, 2397, 2399» (Владимир Васильев).
Да, конечно, нехорошо, коль простоватый, весёлый, нравственно здоровый человек Прохор Зыков, доведённый нуждой до крайности, пустил Библию на самокрутки: «Новый завет был, такая святая книжка – тоже искурил, Старый завет искурил. Мало этих заветов святые угодники написали». Можно увидеть в этом и кощунство. Но это ещё не беда. Жизнь от этого ещё не сдвинулась со своей основы. Ведь есть дед Гришака, который хранит и знает Священное Писание, примеряет его на происходящие события, вразумляет людей. Беда наступает тогда, когда хранитель веры, народного духа дед Гришака как мученик погибает за веру. Но это свидетельствует о торжестве веры, а не о её пресечении…
Среди хуторян, как и всегда, как и везде, есть и такие, которым Бог только мешает. Скажем, такие как Дарья: «Мне он, Бог, зараз ни к чему, он мне и так всю жизнь мешал». Но не они определяли и определяют общую жизнь хутора, общества, народа.
В «Тихом Доне» убедительно показано то, как нехотя, что ли, но неизбежно люди отпадают от своей исконной веры. И не сами по себе, но под воздействием внешних влияний и складывающихся обстоятельств. Казаки, уже участвуя в революционном безбожном деле, вместе с тем ещё носят кресты и считают себя верующими. Участники экспедиции Подтёлкова говорят: «Большевики – большевиками, а в Бога веруем». А «широколицый красногвардеец» похваляется: «Я перед тем, как из Ростова выйтить, в церкву ходил и причастие примал». Видимо, это свидетельствует о том, что люди ещё не знают, что совместить одно с другим невозможно. А, может быть, представить не могут, поверить не могут, что такое вообще может быть, когда, как великое благо и необходимость, их будут жёстко и свирепо понуждать огнём и мечом отречься от Бога. Да и как в это поверить, если это невозможно, если такого меж людьми быть не может. Но невозможное оказалось возможным. Ну а потом уже осеняли себя крестным знамением перед тем, как убить человека. «Врага», разумеется.
Как бы прологом к предстоящим вскоре трагическим судьбам казаков предстаёт Страстная неделя или Великая седмица. В народе её называли ещё Страшной неделей: «В ночь на Пасху небо затянуло черногрудыми тучами, накрапывал дождь. Отсыревшая темнота давила хутор… Подмерные удары церковного колокола отбивали «двенадцать евангелий». Это последняя неделя великого поста, предшествующая Пасхе, посвящённая страданиям Спасителя. Торжественное богослужение этой недели, установленное в древние времена, следует евангельской истории земной жизни Христа. Страстные Евангелия – это благовестие о страданиях и смерти Христа, выбранное из всех евангелистов и разделённое на двенадцать чтений, по числу часов ночи. Это указывает на то, что верующие должны всю ночь провести в слушании евангелий, подобно апостолам, сопровождавшим Христа в Гефсиманский сад. Но казаки ещё не знали, что совсем скоро этот страшный путь Спасителя станет и их путем… Предстоящие трагические испытания сравниваются со страданиями Спасителя, уподобляются им. Это и есть страдания Христовы, выпавшие теперь и им.
Вовсе не случайно, что одновременно со страстным всеношным стоянием в храме, параллельно М.А. Шолохов изображает и другую жизнь, незримо проходившую в хуторе. Вечером в завалюхе Косой Лукешки, у которой квартировал Штокман, собирался разный люд. После долгого отсева, отбираются самые недалёкие и ничтожные, человек десять казаков. Среди них, «Штокман был сердцевиной, упрямо двигался он к одному ему известной цели». Сначала резались в подкидного дурака. Потом Штокман «подсунул» книжку Некрасова, затем Никитина. А потом он «подложил» запретную, «гнусного вида беспереплётную тетрадку» – «Краткая история донского казачества», в которой было писано и про Пугачёва, и про Разина, и про Кондратия Булавина. «Добрались и до крайних времён», до казачества вообще: «Доступно и зло безвестный автор высмеивал скудную казачью жизнь, издевался над порядками и управлением, над царской властью и над самими казаками, нанявшимися к монархам в опричники. Заволновались, заспорили».
Так, в малом кругу казаков во главе со Штокманом зарождалась крамола, готовая поразить весь казачий мир. Ведь и одна заразная бактерия может погубить весь здоровый организм.
Здесь в высшей мере примечательно то, что поводом и причиной для волнения и возмущения немногих казаков стала их собственная история, искажённая и тенденциозно изложенная, а также русская литература
Революция в России носила все признаки иноверного завоевания народа и страны. Во всяком случае, была предпринята попытка такого завоевания. Отсюда, главным образом, весь трагизм происходящего. Ведь так просто духовная и культурная идентичность личности и историческая ориентация страны и народа не меняются.
Ну а как же иначе можно расценить то, что снизвергалась прежде всего народная вера, православие, разрушались храмы, а вместо веры с жестокостью и остервенением насаждалась революционная «теория». Вместо исконной веры – марксистская революционная «теория», которая, якобы могла объяснить человека. На это революционеры обычно отвечают: а кто всё это делал, сами и делали… Да нет, не так. Десятилетиями, в течение почти двух веков – в культуре, в литературе, в образовании, в воспитании исподволь насаждалось революционное, каинитское сознание, которым в конце концов, люди не могли не быть отравлены. И когда они начали бесноваться, указуют на них и говорят: так они сами… Как это происходит, как берутся люди «из среды другого народа», описано в Библии. Там – опыт тысячелетий жизни человечества. Потому Библия и запрещалась, что содержала этот опыт, который революционерам мешал, обнажал всю несостоятельность их «теории».
В этом отношении примечательна и удивительна тайна вёшенского восстания, которому в «Тихом Доне» уделено столь много внимания и места. Никакой тайны, конечно, нет. Всё убедительно представлено в своём истинном смысле в романе. Тайной она является в том смысле, что так и не стала достоянием общественного сознания, так и не постигнута историками, литераторами, толкователями революции и Гражданской войны в России…
В самом деле, коль монархия оказалась свергнутой, государственность разрушенной, надо было как-то выходить из революционного анархизма. Здесь и стало проявляться то творчество масс, о котором революционеры столь много говорили. В казачестве родилась «формула»: «Советы без коммунистов». То есть против советской власти казаки не выступали: «Воевать нам с вами не из чего. Мы не против Советской власти, а против коммуны…». Более того, оставили Советы, как форму власти, даже в обращении слово «товарищ» оставили. Даже в знаках различия попытались соединить, примирить «красное» и «белое»: на папахах крестом красная и белая нашивки. Но были против идеологии, которая отрицает веру и Бога. Открыли фронт, по получили геноцид казачества: «Вёшенская – как окружная станица – стала центром восстания. После долгих споров и толков решили сохранить прежнюю структуру власти. В состав окружного исполкома выбрали наиболее уважаемых казаков, преимущественно молодых… Были образованы в станицах и хуторах советы, и, как ни странно, осталось в обиходе даже, некогда ругательное, слово «товарищ». Был кинут и демагогический лозунг: «За Советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей». Поэтому-то на папахах повстанцев вместо одной нашивки или перевязки – белой – появилось две: белая накрест с красной…».
Казалось бы, что это новое народное государственное творчество, новая власть будет всячески поддерживать. Но она, блюдя «чистоту» революционной теории, в которой не было места народу, и повела с ним жесточайшую борьбу. «Чистота» теории для неё была дороже самого народа… Такое самоуправление народа революционной власти, оказывается, было не нужно, так как нарушало «чистоту» революционной теории.
Из этого естественно следует, что революционерам то действительное творчество масс, которое проявлялось в реальной жизни, было не нужно. А было нужно своё, революционное, в котором жить становилось невозможно. Вышколенный на таких представлениях Мишка Кошевой, не управлять собирается, а делать совсем иное: «Я вам, голуби, покажу, что такое Советская власть!»
Способный лишь на то, чтобы в революции и в войне найти какие-то свои личные выгоды, он, наконец оказался у власти, не зная, что с нею делать: «Боже мой, каким же сукиным сыном был он всё это время, когда рылся в земле, не поднимая головы и по- настоящему не вслушиваясь в то, что творилось кругом… Злой донельзя на себя, на всё окружающее, Мишка встал из-за стола, оправил гимнастёрку, сказал, глядя в пространство, не разжимая зубов: «Я вам, голуби, покажу, что такое Советская власть!» И показывал. И показывали такие же недалёкие люди, как он, вышколенные Штокманами.
Удивителен персонаж в «Тихом Доне» – дед Гришака, дед жены Григория Мелехова Натальи. Он участвовал в турецкой кампании 1877 года. За боевые отличия под Плевной и Рошичем имел два Георгия и Георгиевскую медаль. Доживал век свой у сына Мирона. Пользовался на хуторе всеобщим уважением за ясный до старости ум. Неподкупную честность и хлебосольство. Дед Гришака всё время читает Библию, Евангелие. Под образами у него – стопка церковных книг. Близким это его чтение Священного Писания не вполне понятно. Сноха его, жена сына Мирона, Лукинишна так и говорит Григорию: «Живой, а кубыть трошки умом начал мешаться. Так и сидит дни-ночи напролёт святое писание читает. Иной раз загутарит-загутарит, да так всё непонятно, церковным языком…» Таким «тронутым» он кажется снохе. В хуторе же он пользовался всеобщим уважением именно «за ясный до старости ум». Но дед Гришака хотя и жил неприметно и «остатки жизни тратил на воспоминания», не только читал Библию, но давал свою оценку происходящему с высоты постигнутого им в Священном Писании. Чутко улавливал перемены, происходящие в жизни, распознавал их истинное значение, что остальным было пока неведомо. Дед Гришака был хранителем духовной основы этой жизни. И как потом выяснится – мучеником за веру, погибая от руки ретивого революционера Мишки Коршунова, со словами Священного Писания на устах
Григорий Мелехов зашёл проведать деда. Дед Гришака был непременно с Библией: «В горенке сидел дед Гришака, читал затрёпанное, закапанное воском, в кожаном переплёте Евангелие». Читал же он церковные книги основательно, отмечая наиболее важное. В таких книгах никаких помет делать нельзя. А потому отмечали то или иное место воском. Потому в романе Евангелие – «закапанное воском». Дед Гришака – в народном мире, изображённом в «Тихом Доне», занимает особое и исключительное положение. Он значимей и превыше даже священников. Вот он негодует в связи с тем, что поп плохо правит службу в храме, «никудышний служака» и видит в этом знак и признак ослабления веры: «Беда!». А вот священник, отправляющийся на фронт, в полковые духовники, наоборот, говорит о том, что вера в народе крепнет: «Семья, знаете ли, бедный приход. Вот и еду в полковые духовники. Русский народ не может без веры. И год от года, знаете ли, вера крепнет». Прямо противоположная оценка происходящего в действительности. Прав оказался дед Гришака.
«Дед Гришака держал на коленях Библию. Из-под очков в позеленевшей медной оправе он глянул на Григория, открыл в улыбке белозубый рот:
– Служивый? Целенький? Оборонил Господь от лихой пули? Ну, слава Богу, садись».
И тут между ними происходит примечательный разговор о Библии. И о жизни, о происходящем в ней. Дед Гришака, который «топтал землю шестьдесят девять лет», говорит Григорию, что ему «ить уже под сто пошло». Смею утверждать, что этот их разговор является основным, ключевым для уяснения духовного смысла «Тихого Дона».
Дед Гришака спрашивает Григория и сам же отвечает: «А через чего воюете? Сами не разумеете! По Божьему указанию всё вершится. Мирон наш через чего смерть принял? Через то, что супротив Бога шёл, народ бунтовал супротив власти. А всякая власть – от Бога. Хучь она и анчихристова, а всё одно – Богом данная». Замечу, что ранее дед Гришака говорил иначе, только о том, что эта власть антихристова…
И тогда дед Гришака начинает читать Григорию книгу пророка Иеремии – «Слово, которое изрёк Господь о Вавилоне и о земле Халдеев через Иеремию пророка», не сомневаясь в том, что это про наши времена Библия гласит… Приведу это место «Тихого Дона», где цитируется книга пророка Иеремии и в виду его чрезвычайной важности для понимания основного смысла романа и потому, что этого текста читатели не найдут ни в одном современном издании Библии, как, впрочем, не найдут и в дореволюционных её изданиях. И у них есть редкий случай сравнить текст книги пророка Иеремии, приведённый в «Тихом Доне» М.А. Шолоховым с доступными им изданиями Библии. В «Тихом Доне» написано так:
– Ты не смеись, поганец! Людей на смерть водишь, супротив власти поднял. Грех великий примаешь, а зубы тут нечего скалить! Ась?.. Ну, вот то-то и оно. Всё одно вас изнистожут, а заодно и нас. Бог – он вам свою стезю укажет. Это не про наши смутные времена Библия гласит? А ну, слухай, зараз прочту тебе от Еремии – пророка сказание… Старик жёлтым пальцем перелистал жёлтые страницы Библии; замедленно, отделяя слог от слога, стал читать:
«Возвестите во языцех и слышано сотворите, воздвигните знамение, возопийте, и не скрывайте, рцыте: пленён бысть Вавилон, посрамися Вил, победися Миродах, посрамишася изваяния его, сокрушишася кумиры их. Яко прииде нань язык от севера, той положит землю его в запустение, и не будет живяй в ней от человека даже и до скота: подвигнушася, отидоша»… Уразумел Гришака? С северу придут и вязы вам, вавилонщикам, посворачивают. И дале слухай: «В тыя дни, и в то время, глаголет Господь, приидут сынове Израилвы тии, и сынове Иудины вкупе ходяще и плачуще пойдут, и Господа Бога своего взыщут. Овцы погибшие быша людие мои, пастыри их совратиша их, и сотвориша сокрытися по горам: с горы на холм ходиша».
– Это к чему же? Как понять? – спросил Григорий, плохо понимавший церковнославянский язык.
– К тому, поганец, что бегать вам, смутителям, по горам. Затем, что вы не пастыри казакам, а сами хуже бестолочи – баранов, не разумеете, что творите… Слухай дале: «Забыша ложа своего, вси обретающии их снедаху их». И это в точку! Вша вас не гложет зараз?
– От вши спасенья нету, – признался Григорий.
– Вот оно и подходит в точку. Дале: «И врази их рекоша: не пощадим их, зане согрешиша Господу… Отыдите от среды Вавилона, и от земли Халдейски изыдите, и будете яко козлища пред овцами. Яко се аз воздвигну, и приведу на Вавилон собрания языков великих от земли полунощныя, и ополчатся нань: оттуда пленён будет, яко же стрела мужа силна, искусна, не возвратится праздна. И будет земля Халдейска в разграбление, вси грабители ея наполнятся, глаголет Господь: зане веселитеся и велеречиваете, расхищающе наследие мое…»
– Дед Григорий! Ты бы мне русским языком пересказал, а то мне непонятно, – перебил Григорий.
Но старик пожевал губами, поглядел на него отсутствующим взглядом, сказал:
– Зараз кончу, слухай: «…Скакаете бо яко тельцы на траве, и бодосте яко же волы: Поругана бысть мати ваша зело, и посрамися родившая вас: се последняя во языцех пуста и непроходна, и суха. От гнева Господня не поживут вовек: но будет весь в запустение, и всяк ходяй сквозе Вавилон подивится, и воздвиждет над всякою язвою его».
– Как же это понять? – снова спросил Григорий, ощущая лёгкую досаду.
Дед Гришака не отвечал, закрыл Библию и прилёг на лежанку». (Выделено мной – П.Т.)
Григорий, раздосадованный не только непонятными словами Библии, но и на самого деда Гришаку, вышел из горенки. И нашёл поначалу всему этому простое, расхожее объяснение: «И вот сроду люди так, – думал Григорий, выходя из горенки. – Смолоду бесются, водку жрут и к другим грехам прикладываются, а под старость, что ни лютей смолоду был, то больше начинает за бога хорониться. Вот хучь бы и дед Гришака. Зубы – как у волка. Говорят, молодым, как пришёл со службы, все бабы в хуторе от него плакали, и летучие, и катучие – все были его. А зараз… Ну, уж ежли мне доведётся до старости дожить, я эту хреновину не буду читать! Я до библиев не охотник».
Тот факт, что человек к старости приходит к Богу, является, по сути, одним из доказательств бытия Божия. Перейдя море житейское, немало нагрешив, как и дед Гришака, по мнению Григория, человек обращается к Богу. Не из одного же страха и беспокойства перед конечностью человеческой жизни, пред вечностью, разумом непостижимой. Мог бы обратиться к какой-то высшей силе вообще. Но человек обращается к Богу.
И всё же потом, возвращаясь с Натальей от тёщи, думал о разговоре с дедом Гришакой о таинственных, непонятных «речениях» Библии. Шли, чужие друг другу больше, чем когда бы то ни было. Наталья естественно злилась на Григория, так как ей стало известно, что на фронте он пьянствовал и гулял. Григорий принимает её упрёки, ссылаясь на то, что и «вся жизнь похитнулась» и на то, что всё у него «помутилось в голове…». Но вместе с тем, услышанное от деда Гришаки, соотносит с происходящим и с собой: «Вот и твой дед Гришака по Библии читал и говорит, что, мол, неверно мы свершили, не надо бы восставать. Батю твоего ругал». На это Наталья сердито ответила: «Дед – он уже умом рухнулся! Теперь твой черед». Расстроенный непониманием, Григорий говорит о своём состоянии: «Я сам себе страшный стал… В душу ко мне глянь, а там чернота, как в пустом колодце…».
Эта важная сцена беседы Григория с дедом Гришакой противостоит в романе другой – гибели деда Гришаки. Он ведь читал Священное Писание не только Григорию Мелехову, но и Мишке Кошевому. Более того, Кошевому читал не только из книги пророка Иеремии, но и из книги пророка Исаии. Но тот, в отличие от Григория, не задумался над услышанным, над таинственными «речениями» Библии, а просто застрелил старика – хранителя духовной основы жизни. Застрелил потому, что этот мудрец и пророк мешал ему строить «новую» жизнь без Бога.
Но это место в «Тихом Доне» примечательно ещё одной важной особенностью. Дело в том, что текст книги пророка Иеремии, приведённый М.А. Шолоховым в романе, не совпадает с современными изданиямии Библии, как, впрочем, и с дореволюционными… В музее-заповеднике М.А. Шолохова в станице Вёшенской, как я узнал, никаких изданий Библии не оказалось. Но я нашёл издание Библии, текст которой совпадает с тем, который приведён М.А. Шолоховым в «Тихом Доне». Нашёл в частном собрании, у одного моего доброго московского товарища. Это – «Библия сиречь книги Священнаго Писания Ветхаго и Новаго Завета». Это – переиздание Библии 1666 года, вышедшее в 1751 году. Но в таком случае это, уже само по себе, многое изменяет в понимании «Тихого Дона» вообще.
Эта Библия вышла в год знаменитого церковного Собора 1666-1667 годов. Собор растриг и проклял Аввакума в Успенском соборе Кремля. В 1667 году на Соборе вселенские патриархи произнесли анафему всем, кто не согласился с исправлением богослужебных книг и не принимал новую обрядность. Раскол Русской православной церкви и последовавший за ним раскол русского народа на две непримиримые части состоялся. Это мрачное дело продолжат цари Алексей, Фёдор, София, Пётр I
Библия же эта – до «реформенная». То есть, та, по которой жили старообрядцы. Нет никаких оснований утверждать, что М.А. Шолохов читал именно это её издание. Он читал такую же, находящуюся в этой, старообрядческой традиции. До Алексеевско-Никоновской «правки», точнее, порчи церковных и богослужебных книг.
Совершенно ясно, что М.А. Шолохов в работе над «Тихим Доном» обратился именно к такой Библии вовсе не случайно. Уже самим выбором её писатель однозначно и ясно указал, какой духовной, исторической традиции в истории России он придерживается. Кроме того, тем самым, он не просто сравнил Раскол с новой революционной катастрофой России, но показал последнюю, как неизбежное продолжение Раскола. Это, пожалуй, самый главный мировоззренческий аспект «Тихого Дона». Подтверждений ему множество в тексте романа. Вот почему столь часто в «Тихом Доне» встречаются казаки-староверы, причём в связи с разрешением самых важных и принципиальных вопросов. Эти, отстоящие друг от друга на два с половиной века трагедии – Раскол и революция – носили все признаки духовной агрессии и катастрофы. Для такого их сопоставления и уподобления есть все основания. Ведь и феномен российского казачества оформился окончательно после Раскола, в результате его. А потому постижение революционной трагедии русского народа через трагедию казачества стало для писателя естественным. Революционное крушение России в начале ХХ века является прямым следствием Раскола Русской православной Церкви и народа в XVII веке и продолжением его. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев) видел прямую взаимосвязь между двумя этими несчастьями Церкви, народа и государства: «Расколом принято называть происшедшее во второй половине XVII века отделение от господствующей Православной церкви части верующих, получивших название старообрядцев или раскольников. Значение Раскола в русской истории определяется тем, что он являет собой видимую отправную точку духовных нестроений и смут, завершившихся в начале ХХ века разгромом русской православной государственности».
Да об этом прямо говорится в тексте «Тихого Дона»: «В угрюмом молчании слушали могучую песню потомки вольных казаков, позорно отступавшие, разбитые в бесславной войне против русского народа».
Вот тут действительно невозможно не прийти в изумление. Как могло так произойти, как случилось, что всё это было опубликовано в столь безбожное время, при тотально господствующей атеистической идеологии?.. Видимо потому, что революционеры состояли не из одних таких как Мишка Кошевой, видевших в революции лишь возможность самоопределения. И не из одних таких, неистовых, как Штокман, который, двигался к одному ему известной «цели». Среди революционеров было немало, действительно образованных людей, хорошо знавших Библию. И они не могли не видеть и не могли не осознавать, что «Тихий Дон» – это приговор их революционному делу… Они могли не допустить его в общественное сознание. Но если публикация «Тихого Дона» всё-таки состоялась, значит, это произошло действительно по Божиему Провидению… Нам не дано постичь это своим бедным разумом. Мы можем лишь надеяться на то, что Господь вразумил самых разумных из революционеров. И поскольку Божие дело нам неведомо, мы можем предположить логику таких возможных революционеров, от которых зависело обнародование «Тихого Дона».
Да, «Тихий Дон» М.А. Шолохова – это приговор революции, происходящему сейчас. И появление его теперь нежелательно, так как будет не мобилизовывать людей, а наоборот отвращать их от борьбы за светлое будущее. Но по самому большому человеческому, цивилизационному, историческому счёту этот писатель с Дона М.А. Шолохов, неизвестно откуда взявшийся, которого, после всего происшедшего в России, вроде, и быть не должно, – безусловно прав… В мировом, в библейском значении эти революции и смуты имеют именно такой смысл, какими он их изобразил… Но мы-то думаем быть не только «сегодня», но и всегда… А потому не будем гонителями истины. То, что он сделал, уже никуда не денешь, уже не утаишь. Спрячем пока истинный смысл его писания за его истолкованием, таким, чтобы большинство людей не поняли и не догадались о том, что постиг и что явил им этот человек…
Надо хотя бы кратко назвать причины Раскола – самой большой трагедии в истории русского народа. Его характер и особенности. И его значение в нашей многотрудной истории вплоть до сегодняшнего дня, ссылаясь на обстоятельные исследования последнего времени.
Всё началось с так называемого византийского соблазна или как ещё называют эту блажь, – византийской прелестью. Возникла идея, совершенно неосуществимая, что было ясно уже при её возникновении, – объединить весь православный мир под единое государственное начало. Создать Великую Греко-Российскую восточную империю со столицей в Константинополе, возглавляемую русским царём. При этом произошла подмена русской идеи, согласно которой Москва – Третий Рим – выступала хранительницей чистоты православной веры. Эта же идея объединения была истолкована чисто политически. Но для этой цели надо было унифицировать русскую и греческую церковные практики. Причём, по образцу греческой. Привести в согласии с греческой обрядность и главное – правку церковных и богослужебных книг.
Совершенно справедливо пишет Б.П. Кутузов, что это был форменный церковный погром: «Реформа была навязана Русской Церкви искусственно, реформа не обоснована ни богословски, ни канонически… является по сути преступлением по отношению к Русской Церкви и обществу… Для проведения церковной реформы вообще не было никаких оснований. История показала, что константинопольский престол был лишь приманкой, чтобы склонить русских к проведению церковной реформы» («Церковная «реформа» XVII в. как идеологическая диверсия и национальная катастрофа», Барнаул, 2008).
В результате такой «реформы» русский народ раскололся на два враждующих лагеря. Цинизм состоял в том, что людей, устоявших в своей вере, – старообрядцев – обозвали раскольниками, якобы отступивших от веры и якобы виновных в том, что народ оказался расколотым. Староверы жестоко преследовались. Церковная литература была переполнена их обличением. Критика «реформы», вплоть до 1917 года, была невозможной и выставлялась как выступление против официальной церкви.
А.В. Пыжиков отмечает, что «в середине XIX века Россия по сути уже была расколота. Когда в конце 1840-х годов правительство отправило по стране несколько исследовательских комиссий, выяснилась ужасающая картина: миллионы русских людей не считали себя приверженцами официальной церкви и крайне враждебно относились к действующей власти. Целые губернии были охвачены раскольничьей фрондой… По сути, была выстроена вторая, параллельная Россия» («Грани русского раскола», М., Концептуал, 2016).
И только полвека спустя после церковных «реформ» власть озаботилась легализацией Раскола в административном отношении. Акт от 8 февраля 1716 года установил запись и двойное налоговое обложение раскольников – двойной оклад. Со времён Екатерины II государство прекращает давление на староверов. В 1800 году уже при Павле I было учреждено единоверие, особая форма отношений синодальной церкви и староверов. И только в 1971 году поместный собор Русской православной церкви отменил клятвы, анафематствования старого обряда. Но и до сих пор в нашем научно-историческом обиходе старообрядчество выставляется как нечто маргинальное, якобы не затрагивающее основ духовной и государственной жизни, «в трудах учёных оно традиционно предстаёт в качестве некоего этнографического чулана, откуда время от времени извлекаются свидетельства далёкой старины» (А.В. Пыжиков). Даже трёхтомный энциклопедический словарь «Христианство» всё ещё, и после Собора 1971 года, пытается убедить мирян, что «старообрядчество есть последование церковной старине в той области, которая касается не существа веры, а внешней церковной жизни, то есть всего того, что относится к церковному чину и благоукрашению, а равно и церковным обычаям» (т. 2, М., Большая Российская Энциклопедия, 1995).
Вячеслав Козляков в книге «Царь Алексей Тишайший» пишет: «Сторонники старой веры тоже ни в чём не отличались от адептов появившегося официального православия» (М., «Молодая гвардия», ЖЗЛ, 2018). Такая вот историческая «толерантность», говорящая о том, что истинно верующие люди, отстаивать свою веру не должны… Между тем, как честным исследователям давно было ясно: «На вопрос: кто вызвал раскол русской Церкви, кто расколол её, отвечает история и выносит в лице своих наиболее объективных исследователей старообрядчеству оправдательный приговор» (И.А. Кириллов. «Правда старой веры», Барнаул, 2008). Книга написана в 1914 году.
Выдающийся философ, мыслитель нашего времени А.С. Панарин писал: «Церковный раскол XVII века породил опасную цивилизационную трещину в России. Настоящим хранителем цивилизационной самобытности России стала старообрядческая оппозиционная церковь. При этом любителям отождествлять самобытность с косностью и отсталостью следует сразу же напомнить: наиболее перспективные эволюционные сдвиги в России, связанные с зарождением народного предпринимательства, самодеятельного, не зависящего от власти гражданского общества, твёрдого в правилах «третьего сословия», имели своей социокультурной основой именно старообрядчество. Оно породило по-настоящему крепкие и яркие характеры: устойчивые нормы поведения, высокую мотивированность. Напротив, противоположная, сразу же ставшая политически и идеологически господствующей сторона, участвующая в расколе, дала «господскую церковь», в которой канона и ритуала с самого начала было больше, чем подлинной веры» («На перепутье (Новые вехи)», М., «Логос», 1999).
Этот малый экскурс в судьбу и историю старообрядчества совершенно необходим для прочтения «Тихого Дона». Из него видно, что старообрядчество занимает центральное место в русском народном самосознании. И главное – М.А. Шолохов в революционной трагедии своего времени видел продолжение Раскола, покушение на народные начала жизни. И в своём романе «Тихий Дон» он изображает, как это нестроение совершается и как человеком преодолевается.
Когда уже стало ясно, что чему противостоит в этой расстраивавшейся жизни, когда вполне определились, кто есть кто в этой, как говорит писатель, войне против русского народа, он третью книгу «Тихого Дона», вроде бы вдруг, начинает с эпического описания «великого раздела», начало которого «намечалось ещё сотни лет назад… Только в 1918 году история окончательно разделила верховцев с низовцами»… Говорится о «великом разделе» между верховцами и низовцами, но соотносится этот раздел с тем расколом народа, который произошёл от раскола Церкви.
Именно казак-старовер, подводчик даёт оценку деятельности революционеров – Штокмана, Ивана Алексеевича, Мишки Кошевого. Они выехали из хутора Чеботарёва в Усть-Хопёрскую. Штокман начал разговор с подводчиком с пустяков. Но скоро перешли к главному. Казак-старовер и говорит: «Ваша власть справедливая, только вы трошки неправильно сделали…». На недоуменный вопрос Штокмана подводчик отвечает: «Потеснили вы казаков, надурили, а то бы вашей власти износу не было. Дурасного народу у вас много, через это и восстание получилось». И далее казак-старовер рассказывает, как в станице Букановской комиссар Малкин расстреливает казаков, несправедливо обращается с народом, что «этот Малкин чужими жизнями, как Бог распоряжается»… Примечательно, что по представлению подводчика Малкин этот самодурствует, а такие права ему от Советской власти не даны: «Мандаты, небось, нету на такие подобные дела…».
В церковной «реформе» XVII века правка богослужебных книг, «книжная справа» занимает центральное место. Б.П. Кутузов пишет, что «шла не правка книг, а их порча». И подтверждает это конкретными текстуальными примерами. Кроме того, как неопровержимо доказано исследователями, источником, образцом для правки были не древние рукописи из Византии, а современные греческие книги, напечатанные в Париже и в Венеции. Это уже однозначно говорит о том, что эта «правка» была предпринята как духовная агрессия против Русской православной церкви, русской государственности и русского народа… Потому и остаются труднообъяснимыми та жестокость, с которой эта «реформа» проводилась и то зверство, с которым преследовались «раскольники» настоящими раскольниками и отступниками…
Есть факты поразительные в истории нашей духовности и нашей государственности. Как известно, Иерусалимским патриархом для «правки» книг в Алексеевско-Никоновскую «реформу» был рекомендован Арсений Грек. Он воспитывался в иезуитской коллегии в Риме, неоднократно переходил из православия в латинство и обратно, принимал и магометанство и униатство… То есть, для столь важной работы, как правка церковных книг, – он никак не подходил. Вокруг этого в церковных кругах шла, как видно, борьба: «Его арестовывают и отправляют в Соловецкий монастырь. В 1552 г. прибывший на Соловки Никон освобождает этого еретика и религиозного авантюриста и делает его правщиком и переводчиком богослужебных книг» (Б.П. Кутузов). Факт поразительный, говорящий о том, что эта «книжная справа», действительно, была «идеологической диверсией.
Но самое удивительное и, казалось бы, невозможное состоит в том, что аналогичная «правка» церковных и богослужебных книг в нашей истории уже была. Когда великий князь Василий III, отец первого русского царя Ивана IV Васильевича Грозного предпринял правку книг, он запросил у афонских старцев прислать ему знающего человека. Был выбран Максим Грек, не знающий ни русского, ни церковно-славянского языков. То есть, опять-таки, для такой работы абсолютно неподготовленный. Два года находясь в Крыму, он готовился к этой миссии, но как оказалось, не книжной, а скорее идеологической и политической. Его келья превратилась в пристанище оппозиционеров к верховной власти. За еретическую правку книг он был осужден двумя церковными Соборами. Впрочем, почему-то канонизирован в наше время, к 1000-летию Крещения Руси… Эта странная миссия Максима Грека на Руси обстоятельно показана в монографии выдающегося историка И.Я. Фроянова «Драма русской истории» (М., Издательский дом «Парад», 2007). В монографии так же даны текстологические примеры «правки» книг Максимом Греком…
Однотипность этих миссий, этих «книжных справ» говорит сама за себя. А потому на вопрос о том, какую Библию читал М.А. Шолохов, работая над «Тихим Доном», следует ответить, что писатель читал настоящую Библию, не правленную в Алексеевско-Никоновскую «реформу». Ведь даже те отрывки из книги пророка Иеремии, которые приведены в «Тихом Доне», в сравнении с современными изданиями Библии, как, и с дореволюционными, вызывает множество вопросов, свидетельствует, мягко говоря, о небрежном отношении к тексту Священного Писания.
Приведу только некоторые примеры. В современных изданиях Библии: «Возвестите и разгласите между народами и поднимите знамя». В Библии 1666 года, текст которой совпадает с шолоховским: «воздвигните знамение». Совершенно ясно, что это не одно и то же. В назидание поверженным вавилонцам говорится о том, что они прыгали, резвились бездумно как телята и бодались как волы, вот и пришла им за это расплата, отмщение: «Скакаете яко тельцы на траве и бодосте яко же волы». В нынешних текстах: «Прыгали от радости, как телица на траве, и ржали как боевые кони». В первоисточнике, как видим, вовсе не телица, а телята, и откуда-то взялись боевые кони. Такая замена ничем не оправдана, так как волы – животные жертвенные…
Вот павший, разрушенный Вавилон в современных изданиях Библии: «Всякий, проходящий чрез Вавилон изумится и посвищет на все язвы его». Непонятно, почему всякий, увидевший развалины Вавилона, посвищет. В первоисточнике: «Всяк ходяй сквозь Вавилон подивится и позвиждет над всякою язвою его». Позвиждет – это, видимо, – позвиздание – осмеяние, освистание. То есть, всякий проходящий через развалины Вавилона, освищет его, в смысле – осмеёт.
Есть и принципиальнейшие расхождения в переводах Библии, имеющие важное значение для понимания Божеского устроения мира. В ныне издаваемых переводах Библии говорится о том, что Господь раскаялся в том, что сотворил человека на земле: «И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце Своем» (Бытие, 6; 6). То есть, Бог якобы совершил «ошибку», создав человека, которую потом «исправляет», изгоняя первых людей из рая, допуская братоубийство Каином Авеля, посылая, наводя водный Потоп, чтобы все, что есть на земле лишилось жизни: «И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил… ибо Я раскаялся, что создал их» (Бытие, 6;7).
Но Господь не раскаивался в том, что сотворил человека на земле. Истинно верующий человек не может даже мысли допустить о том, что Бог может совершить «ошибку». Это невозможно. Он размышлял о том, как сотворить человека. Вот как в оригинале, мало чем сходном с переводами: «И помысли Бог, яко сотвори человека на земли, и размысли». То есть и подумал Бог, как сотворить человека, и поразмышлял. Иными словами, Господь думает о том, как сотворить человека. Но он не раскаивается в своем творении. Господь не говорит, как именно Он создал человека, Он говорит лишь о том, что сотворяя человека, Он хорошо подумал, а значит, таким именно человек и должен быть, каким Он его создал.
Но и сегодня православные читают о «раскаянии» Господа, допуская мысль, что Он может «ошибаться». Если допустить, что Он «ошибался», создав человека, то «можно» подвергнуть сомнению и сотворённый им мир и начать его «переделывать» по своему усмотрению… Вот где таится мировоззренческий исток «оправдания» бунта против Бога. Но Господь однозначно говорит о том, что созданный Им мир, будет существовать вечно: «Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся» (Бытие, 8; 22). Приводя в «Тихом Доне» истинный, неправленый текст Священного Писания, М.А. Шолохов, разумеется, знал, чем отличается дореформенный текст Библии, что это была за борьба, в результате которой, такая «книжная справа» была всё-таки совершена. Знал, что это была борьба против православия и русской государственности. Об этом однозначно свидетельствует сам текст «Тихого Дона».
Ярмо деревянное и стальное
То или иное обращение писателя к библейским текстам вообще, а в «Тихом Доне» в особенности, не является самоцельным. Оно, так или иначе, служит разрешению той или иной художнической задачи. А потому установление того, какую именно художническую и мировоззренческую задачу разрешает писатель, обращаясь к библейскому тексту, и должно быть обязанностью и целью исследователя. Факт такого обращения сам по себе мало о чём говорит и установление его не может быть конечной целью исследования.
Примечательна в этом отношении в «Тихом Доне» личность Бунчука. Это – революционер-агитатор, но происходивший из казаков, что подчёркивалось даже его фамилией – Бунчук. Он убивает офицера Калмыкова. И это – первая жертва братоубийственной войны в романе. Когда при штабе Сиверса организовывается революционный трибунал, творивший крутой суд и расправу над захваченными пленными, он обслуживал нужды этого суда. Потом был направлен на работу в революционный трибунал при Донском ревкоме, став, по сути, палачом. Рьяно и неистово защищал он дело революции, «по необходимости физически уничтожает контрреволюционеров», «истребляет человеческую пакость», «грязь». У него – хотя и нехитрая, но целая «философия» оправдания этого душегубства: «Они нас или мы их. Серёдки нету. Пленных нету. На кровь – кровью. Кто кого… Война на истребление… Убивать их надо, истреблять без пощады! Они нам пощады не дадут, да мы в ней и не нуждаемся, и их нечего миловать. К чёрту! Скребать с земли эту нечисть! И вообще – без сантиментов, раз дело идёт об участи революции». Высшей ценностью для него становится революция.
Во время так называемого Корниловского мятежа на Петроград были двинуты казачьи части, – 3-й конный корпус и Туземная дивизия, якобы на подавление рабочих волнений. Бунчук был послан в их среду для агитации, чтобы остановить во что бы то ни стало продвижение казачьих частей на Петроград.
Казаки, повидавшие много разных агитаторов, относятся к нему с доверием, так как он, вроде бы свой – из казаков: «Мы слухать – слухаем, а веры им дюже не даём. Чужой народ. Может, они нас под монастырь надворничать ведут, – кто их знает? Откажись, а Корнилов черкесов направит – и вот опять кроворазлитие выйдет. А вот ты – наш, казак, и мы тебе веры больше даём…». Он твёрдо знал, что задержит эшелон в Нарве. Но для этого нужен был особый язык агитации, ведь это были его земляки, казаки, и «требовался иной, полузабытый, черноземный язык, ящериная изворотливость». То есть, Бунчук очень тщательно готовится к этой агитационной акции. Тут никаких случайностей, непредвиденностей не должно было быть. В ходе этой агитации и происходит сцена, вскрывающая истинный смысл происходящего. Причём, помимо воли самого Бунчука.
Он обращается к казакам с такой речью: «В Петрограде вам делать нечего. Никаких бунтов там нет. Знаете вы, для чего вас туда посылают? Чтобы свергнуть Временное правительство… Вот! Кто вас ведёт? – царский генерал Корнилов. Для чего ему надо спихнуть Керенского? – чтобы самому сесть на его место. Смотрите станичники! Деревянное ярмо с вас хочут скинуть, а уж ежели наденут, так наденут стальное!» И тут Бунчук, как видим, вроде бы вдруг, для пущей убедительности, обращается к библейской притче о деревянном и железном ярме.
Напомню смысл этой притчи, как она изложена в книге пророка Иеремии. Когда «дом Израилев», народ отпадает от Бога, то отпадают все – и князья, и цари, и пророки, и священники: «Как вор, когда поймают его, бывает осрамлен, – так осрамил себя дом Израилев: они, цари их, князья их, и священники их, и пророки их» (2: 26) «Ибо от малого до большого, каждый из них предан корысти, и от пророка до священника – все действуют лживо» (6: 13). Тогда и появляются пророки, пророчествующие от себя, ложно, которых Господь не посылал.
Попутно отмечу, что в наше время, вроде бы, «возвращения к вере», не было усвоено именно это библейское положение. Материалистическое сознание, несмотря на свою беспомощность и ища своего сохранения и продолжения в обществе, представило дело так, что наша земная Церковь не претерпела всеобщего отпадения от Бога и сохранилась в своей первозданности. И она сама была представлена всего лишь, как общественный институт, наряду с другими, а не в своём истинном значении «посредника» между Богом и человеком…
Итак, бывают пророки, которые пророчествуют ложно. Таким пророком в книге пророка Иеремии является Анания. Он вознамерился даровать свободу пророку Иеремии, освободить его от тягот жизни, снять с него ярмо лишений и невзгод: «Тогда пророк Анания взял ярмо с выи Иеремии пророка и сокрушил его» (28: 10). На что было слово Господне к Иеремии о том, что на самом деле сделал Анания: Господь же сказал, что Анания не освободил Иеремию и наоборот, ещё больше его закрепостил. Он снял с него ярмо деревянное, а заменил его ярмом железным: «Иди и скажи Анании: так говорит Господь: ты сокрушил ярмо деревянное – и сделал вместо него ярмо железное» (28; 13). В этом убеждается и пророк Иеремия, говоря Анании: «И сказал пророк Иеремия пророку Анании: послушай, Анания, Господь тебя не посылал, и ты обнадеживаешь народ сей ложно (28:15). Железное ярмо – это значит неволя, «железное ярмо возложу на всех этих народов, чтоб они работали Навуходоносору, царю Вавилонскому, и они будут ему служить» (28:14).
Обращает на себя внимание обстоятельство, наталкивающее на размышления: почему М.А. Шолохов вместо библейского ярма железного пишет о ярме стальном? Вполне возможно, что это являлось тонким намёком на то, что наступившие революционные времена являются ещё более жестокими, чем библейские, не железными, а стальными… Заменяя ярмо «железное» на «стальное» в устах революционного агитатора Бунчука, мы не знаем какое именно значение придавал этому автор. Но у нас нет никаких оснований полагать, что это ничего не значило, что это простая описка, или красивость.
Итак, притчу о библейском ярме вспоминает революционный агитатор из казаков Илья Бунчук. Он обещает освободить казаков и от ярма Корнилова, и от ярма Временного правительства. И взамен обещает им дать революционную свободу. Значит Бунчук в тексте «Тихого Дона» уподобляется ложному пророку Анании, которого Господь не посылал, и который, может быть, и не преднамеренно обманывает истинного пророка Иеремию. Коль Бунчук обещает казакам независимость и свободу, то есть сокрушить их ярмо, есть полные основания уподобить его лжепророку Анании. Он делает то же самое, что делал Анания – пророчествовал ложно и напрасно обнадёживал людей…
Уподобляя революционного агитатора Бунчука ложному пророку Анании, которого Господь не посылал, М.А. Шолохов тем самым говорит о том, что революционное дело его неправедно, и вопреки обещаниям, на этом варварском пути он не только не освобождает людей от ярма, то есть от несправедливости, а уготовляет им ярмо ещё более тяжкое… Его революционное дело ложно и обречено. Иного смысла из этой образной картины в «Тихом Доне» извлечь, пожалуй, невозможно. Впрочем, такова природа всякой и каждой революции в истории человеческой цивилизации. Не являясь величиной положительной и созидательной, она разрушает существующее. Иных задач и целей у неё просто нет. И когда, выходя из задних рядов, небольшой казак, такой же коренастый, как и сам Бунчук, сказал: «А большевики, как заграбастают власть, какую ярмо на нас оденут?» Бунчук на это ответить ничего не смог, кроме того, что ярмо надевать, мол, будет некому. Как оказалось, в условиях революционного анархизма и беззакония, охотников надеть новое «ярмо» на народ оказалось более чем достаточно.
Самое поразительное и трудновразумительное состоит в том, что Бунчук – сам из казаков, но «жестокость, ставшая символом революционного долга, сожгла в рабочем парне человеческое начало, погасила огонь души, превратив в обугленную головешку» (Н. Федь). Но в этом, пожалуй, нет ничего удивительного. Значит, он уверовал в такого бога, который берёт себе людей «из среды другого народа». А вот почему он отрёкся от своего Бога – вот дилемма, которую вразуметь не так просто…
С первого журнального издания «Тихого Дона» до сороковых годов включительно, Бунчук сопровождал чтение Ленинской статьи казакам своими «пояснениями, которые имеют ключевое значение для понимания внутреннего мира этого исключительного в общем строе романа персонажа: «Рабочие не имеют отечества. В этих словах Маркса глубочайшая правда. Нет и не было у нас Отечества! Дышите вы своим патриотизмом! Проклятая эта земля вас вспоила и вскормила, а мы… бурьяном, полынью росли на пустырях… Нам с вами не в одно время цвесть». Эти жуткие слова «выкрикивает словно в злобном припадке, коренной донской казак, боевой русский офицер, сын глубоко православной матери. Как же, чем же нужно было отравить его душу, чтобы он свою родную землю называл самым, кажется, страшным словом в русском языке – «проклятой» (С. Семанов). Так как пророк Анания пророчествовал от себя, ложно, Господь удаляет его: «Посему так говорит Господь: вот я сброшу тебя с лица земли, в этом же году ты умрешь, потому что ты говорил вопреки Господу» (28: 16) «И умер пророк Анания в том же году, в седьмом месяце» (28: 17). Так же погибает и Бунчук, не назвав своей фамилии, без имени. То есть, оставшись не внесённым в Книгу Бытия. Тем самым автор говорит о том, что дело его обречено.
Примечательно, что идеологическую и политическую марксистскую мотивацию поведения Бунчука, согласно которой он отрекается от отечества и проклинает родную землю, писатель опускает в последующих изданиях романа, оставив только библейскую. Видимо потому, что считал последнюю первопричинной, а значит более глубокой, важной и убедительной. Революционный пророк пророчествовал ложно и напрасно обнадёживал людей, так же, как и пророк Анания, которого Господь не посылал. Об этом говорит Григорий: «Спутали нас учёные люди. Господа спутали. Стреножили жизню и нашими руками вершат свои дела». Об этом говорится в книге пророка Иеремии: «Народ мой был как погибшие овцы, пастыри их совратили их с пути, разогнали их по горам; скитались они с горы на холм, забыли ложе свое» (50; 6). «Господа» в устах Григория и «пастыри» в книге пророка – суть одно и то же. Из этого вовсе не следует, что М.А. Шолохов одобрял или отрицал революцию.
Таким образом он говорил о том, что всякая революция есть великое бедствие для страны и народа, преодолеваемое большой духовной работой и созидательным трудом народа. Автор «Тихого Дона» сказал о том, что такой варварский, революционный способ установления справедливости, есть смена одного ярма на другое, одного зла, на другое, как и сказано о том в книге пророка Иеремии: «Усиливаются на земле неправедно; ибо переходят от одного зла к другому, и Меня не знают, говорит Господь» (9: 3).
М.А. Шолохов постигает и представляет не только социальные причины революции, но и психологическую природу человека с революционным сознанием. И поскольку общественному сознанию изначально навязано исключительно положительное, «очистительное» значение революции, на эту, психологическую её природу внимание не обращается. Более того, считается, что эта сторона революционного сознания не достойна серьёзного исследования. Она ведь очень даже неприглядна. Между тем, как всякий революционер обладает ярко выраженным психотипом составляющим суть его натуры. Ведь это человек, решительно выходящий из привычного круга вещей, нарушающий закон юридический и нравственный, переступающий все нормы взаимоотношения между людьми, складывающиеся веками. При достаточном преобладании такого психотипа общество погружается в психоз и, как писал И. Бунин в «Окаянных днях», – в «повальное сумасшествие».
Такое аномальное состояние характерно для всех сторон жизни человека – мировоззренческой, нравственной, психологической и физиологической. Оно охватывает все существо человека. Известно, что революционеры в большинстве своём отличаются психопатологией и сексуальной нетрадиционностью.
В этом плане Бунчук был классическим типом революционера. Вот его посылают на работу в революционный трибунал при Донском ревкоме, на «работу» палача, «на грязную работу», на какую «идут или дураки и звери, либо фанатики», расстреливать «этих гадов». Разумеется, он полагает, что всё это ради будущих счастливых людей: «Сгребать нечисть, удобряю землю, чтоб тучней была». Так патология «исправляла» норму…
Ну что же, есть такой тип людей, такой психический выверт человека. Но, казалось бы, зачем к этому комплексу автор «Тихого Дона» добавляет ещё и то, что Бунчук был импотентом? Нет, без этого облик революционера-агитатора будет – неполным… Более того, эта психопатология является основной для такого типа человека. Ведь неизбежно встаёт вопрос, и это видно из текста романа, что является причиной, а что следствием: эта его психопатология является следствием его палаческой «работы» или же наоборот, «работа» так травмировала его, что «за неделю он высох и почернел», так как нет таких, кто убивая людей, не носил… не был нравственно исцарапан»… Вроде бы от такой «работы» Бунчук «опустошён». Однако, несостоявшаяся любовная сцена Бунчука и Анны говорит о том, что первопричиной является всё-таки психопатология. Анна, сама пришедшая к нему, но видя его бессилие поначалу, «гневно оттолкнула его, с отвращением и брезгливостью», полагая, что он «израсходовался раньше», но потом приходит к выводу, что это его «выпила» такая «работа», что таким и должен быть «чистильщик» рода человеческого и уже по-матерински заботится о нём…
Таким же психопатологическим типом является и Максимка Грязнов, пристрастившийся к картёжной игре. Он самовольно ушёл с поля боя: «Объявился он уже в Ростове, вскорости, проиграл в «очко» серебряную шашку, взятую у зарубленного им есаула, проиграл оставшуюся на руках конскую справу, шаровары, шевровые сапоги и нагишом пришёл в команду к Бунчуку. Тот его приодел, примолвил». Здесь он и погибает: «Будто и не было на белом свете вёшенского казака Грязнова – конокрада в прошлом и горького пьянюги в недавнем вчера». Оказывается Максимка преступил нормы человеческой жизни ранее, – был конокрадом, потому и оказался в среде революционеров. А вновь приобретённым, от ужаса происходящего было уже его пьянство. Характерно и то, как организуются для своего дьявольского «дела» эти типы с врождённой психопатологией. Бунчук решил принять участие в экспедиции в северные округа. Кривошлыков говорит ему: «Зайди к деду Орлову, он у нас звездочётом». Кто такой «звездочёт»? Надо полагать тот, кто «знает» пути этого мира и отбирает для дьявольского «дела» соответствующих, пригодных для этого людей…
Можно сколько угодно иронизировать над трудами Григория Климова, как якобы экстремистскими, и даже запрещать их, отрицать связь между общественно-политическим и сексуальным поведением людей. Однако, никуда не деться от того факта, что причиной библейского Потопа стало то, что «земля растлилась», что «всякая плоть извратила путь свой на земле» (Бытие, 6:12). И это бедствие имело сексуальную основу, когда «сыны Божии», сифиты, последователи авелевской цивилизации, стали брать в жёны «дочерей человеческих», последователей Каина, каинитской цивилизации. То есть, был нарушен изначальный порядок. А Потоп был уже только следствием этого бедствия: «Не Потоп был мировой катастрофой, а то, что ему предшествовало – между сынами Божиими и дочерями Каина» (Е.А. Авдеенко «Тема «Каин» в современном мире», М., Классис, 2014). Можно сказать, что всякие потрясения, в том числе и революционные, имеют в большей мере не социальную, а психологическую причину, то, что «всякая плоть извратила путь свой на земле»… Иначе почему автор «Тихого Дона», изображая революционное потрясение, касается и этой психологической стороны? Видимо, потому, что считал её составной частью этого катаклизма. Анна Погудко погибает. Илья Бунчук тоже погибает, не назвав своего имени. Этому типу людей противостоит в «Тихом Доне» Григорий Мелехов, как сказала о нём попутчица, «святой во вшивой шинелои»…
Кто же из них Каин?

Удивительно и, вроде бы, странно, что все противодействующие персонажи «Тихого Дона» в равной мере обращаются к библейским представлениям и обвиняют друг друга в каинитстве, называют друг друга Каинами.
Дед Гришака говорит Мишке Кошевому: «Так это ты и есть, сударик? Мишкой тебя нарекли при святом крещении? Хорош! Весь в батю пошёл! Энтот, бывало, за добро норовит г… заплатить, и ты, стал быть таковский?».
Любопытно, что дед Гришака упрекает Мишку сначала за принадлежность к роду-племени, а потом уже за то, что он в антихристовы слуги подался: «В антихристовы слуги подался? Красное звездо на шапку навесил? Это ты, сукин сын, поганец, значит, супротив наших казаков? Супротив своих-то хуторных?» Мишка Кошевой – Каин, отмеченный печатью, «красным звездо». Но вот Бунчук предупреждает уже казаков, чтобы они не стали каинами. Таким образом, все обвиняют друг друга в каинитстве. Но так ведь не может быть, чтобы все люди были Каинами. Кто-то из них Каин, а кто-то нет.
Причём, в каинитстве обвиняются люди даже в официальных документах. Приказ № 100 от 25 мая 1919 года председателя Революционного военного совета республики прямо называет Каинами казаков и предписывает чинить над ними расправу и истребление: «Пробил час расправы с Каинами… Гнезда бесчестных изменников и предателей должны быть разорены. Каины должны быть истреблены». Председатель Революционного военного совета называет казаков изменниками потому, что они, по его мнению, предали дело революции. Не от Бога отпали, а от революции. Но при чём тогда тут Каин, отступивший от Бога? И главное – Господь не расправляется с Каином за убийство брата Авеля, не истребляет его, а оставляет в живых. Более того, он оберегает Каина, чтобы никто не убил его. Он накладывает на него знамение, печать: «И сказал ему Господь: посему всякий, убивающий Каина, всемерно отмстится. И положил Господь на Каина знамение, чтобы не поразил его всякий встречающий его» (Бытие, 4: 15). И тем самым каинитская цивилизация продолжилась до сего дня. Таким образом, председатель Революционного совета призывающий истребить Каинов, то есть поступающий вопреки Господу, и есть Каин. Но чтобы никто не догадался о том, что он и есть Каин, он обвиняет в каинитстве других
Революционер не может никого обвинять в каинитстве. Не может потому, что Каин – это отступивший от Бога, как и сам революционер. Скорее они – заодно. Но если он это делает, значит, он лукавит, обманывает. Значит, его обвинение просто агитационно направленное на людей, чтобы они всех в угоду революционеру посчитали Каинами и повели с ними борьбу на истребление.
И мы видим, что Мишке Кошевому крепко запомнились слова: «Гнезда бесчестных изменников должны быть разорены, Каины должны быть истреблены». И он действует согласно этому лукавому приказу: «Рубил безжалостно! И не только рубил, но и «красного кочета» пускал под крыши куреней в брошенных повстанцами хуторах. А когда, ломая плетни горящих базов, на проулки с рёвом выбегали обезумевшие от страха быки и коровы, Мишка в упор расстреливал их из винтовки». Откуда такая жестокость и беспощадность? Казалось бы, быки и коровы здесь причём? Жестокость оттого, что действует он не только, согласно этому приказу, но и согласно писанному в книге пророка Иеремии: «Убивайте всех волов её, пусть идут на заклание: горе им».
Ясно, что всякое обращение революционеров к библейской аргументации, поминание каинитства для мотивации своих действий и в своё оправдание является лукавым и ложным. Но ведь чрезвычайно важно то, почему они, бунтующие против Бога, прибегают к библейской аргументации. Видимо, не только для преднамеренного обмана людей, остающихся ещё верующими, но и потому, что их социальная догматика о том, что в результате революции устанавливается справедливость, не могла объяснить происходящее и была очень уж неубедительной. В результате крушения государственности, духовного насилия над человеком, разбушевавшегося беззакония из бездны поднялась такая стихия, которую охватить бедным человеческим разумом было уже невозможно. Тут были уже бессильны какие бы то ни было «теории» и «учения». Люди воевали уже не зная того, почему и зачем они воюют… Об этом говорит дед Гришака в беседе с Григорием. Были забыты причины войны. Это – извечное состояние людей, восходящее к библейскому положению: «За что Каин убил Авеля? Или: почему Каин убил Авеля? Ни за что, без мотива, без причины. «Потому что дела его были лукавы, а дела брата его праведны (Ин. 3:12) Каин ни за что убил брата: Авель был жертва. Он не просто убил, он «восстал» и убил (Бытие 4:8), он заклал брата своего» (Е.А. Авдеенко. «Тема «Каин» в современном мире», М., Классис, 2014). И в этой революции люди уже не знали, почему и зачем они воюют.

Глубокий исследователь В.Ю. Катасонов, говоря о духовном смысле мировой истории, пишет о том, что человечество разделилось на две цивилизации, два полюса – Каина и Авеля и что эти цивилизации проходят через всю историю – изначально и до сего дня: «Вся человеческая история – борьба между каинитской и сифитской (авелевой) цивилизациями. Борьба прежде всего духовная, но иногда переходящая в острые формы военного противостояния».
Это была стихия трудновообразимая и непонятная, захватывающая в свой губительный и беспощадный водоворот всех без исключения. И тех, кто эту стихию будил. Их, может быть, в первую очередь.
Пошатнулись какие-то основы жизни. Людей охватывало порой труднообъяснимое беспокойство и тревога, «тревога беспредметная и бесцельная» (Ф. Достоевский). Стала появляться «нечистая сила». В восьмидесятые годы мне доводилось слышать и записывать рассказы стариков, которые были в двадцатые годы детьми. Рассказы о том, как в школе появилась «нечистая сила», и дети разбежались по домам, я слышал от Галины Ивановны Сокол, 1909 года рождения, дочери станичных, сельских учителей. Мне попался документ того времени, относящийся к Кубани, о появлении в Екатеринодаре в 1920 году антихриста. До какой же степени расстройства дошла жизнь духовная, экономическая, интеллектуальная, психическая – если безбожная власть не верящая ни в Бога, ни в антихриста, вынуждена была бороться с антихристом…

Григорий Мелехов тоже поражён смутой. Он разуверился в Боге, поверил в то, что Бога вообще нет, иначе Он не допустил бы такое убийство людей. За ним будущее, он – из тех немногих, кто способен преодолеть смуту, но пока он уверен совсем в ином: «Одной правды нету в жизни. Видно, кто кого одолеет, тот того и сожрёт». Потому что все пока одинаково не праведны. Казак, конвоировавший пленных красноармейцев, говорит: «Всё одно из нас праведников не получится». Именно поэтому революционная смута и не может быть постигнута с точки зрения той или иной противоборствующих сторон. Она постигается только с точки зрения Божеского устройства мира...

В «Тихом Доне» М.А. Шолохов изображает два пути, два способа, что ли обновления человеческого общества, как это понималось людьми. Они в романе сопоставлены и противопоставлены. Не случайно описание Страстной недели в ночь на Пасху соседствует с описанием заговорщиков во главе со Штокманом в завалюхе Косой Лукешки. Христианское, православное обновление мира – описание всенощного богослужения Страстной недели в ночь на Пасху. И другое «обновление» жизни, которое исподволь навязывалось революционером Штокманом, который неожиданно появился в хуторе, как некогда появлялись волхвы, вызывающие смуту, крамолу, междоусобную войну между братьями. Навязывался самый варварский путь, вроде бы, обновления, самый трагический и бесчеловечный – через ломку и уничтожение мира существующего. Как поступали с волхвами князья, как поступали с чародеями люди? Они изолировали их от народа, а то и убивали, дабы спасти народ от дьявольского искушения, смуты и междоусобной войны.
В новую эпоху люди уже иначе, более щадящее и гуманно относились к волхованию революционеров. Тем более, что волхование это выдавалось за передовое и прогрессивное и многие подпали под его влияние. Слово отпало от человека, и люди уже не видели прямой связи между этим революционным волхованием и неизбежно вытекающей из него смутой. Можно сказать, что теперь цивилизованность и образованность подвели людей. Точнее – эта нередко сомнительная образованность, не касающаяся существа человеческого, заслоняла им истинный смысл и значение происходящего.
По сути, так же, как поступали с волхвами и чародеями, поступает Григорий Мелехов с представителем «мыслящей интеллигенции», бывшим штабс-капитаном Капариным. На предложение Капарина «расстаться с этим гнусным народом», под которым разумелась не только банда Фомина, а народ вообще, Григорий обезоруживает его, отбирает у него наганы. И на вопрос перепуганного Капарина – «Зачем же тогда… зачем вы меня обезоружили?» – отвечает: «А это – чтобы ты мне в спину не выстрелил. От вас, от учёных людей, всего можно ждать…». То есть, Григорий Мелехов отбирает у представителя «мыслящей интеллигенции» её оружие, её «учение» (оружие ведь бывает не только железным), которое почему-то не только не окормляет людей, не только не указывает им путь, а наоборот, стреляет в спину народу…
Эта природа революционной смуты сказалась и продолжилась в наше время, в либеральную революцию девяностых годов. Теперь такими «волхвами» являются всевозможные сектанты и в равной мере диссиденты, разрушающие социокультурный уклад жизни народа и государственность. Ведь слово «диссидент», согласно русскому языку, это тот, кто отступает от господствующего в стране вероисповедания, это – вероотступник, а вовсе не тот, кто якобы имеет альтернативную точку зрения о путях этого мира. Никаких альтернативных путей он не предлагает. Его цель – разрушение существующего уклада жизни.
«Отверженное серебро»
Но если эта борьба за свой образ мира между праведными и неправедными неустранима, значит она должна вестись по логике и представлениям Бунчука – или мы их или они нас, пленных нет? Значит одни должны быть непременно убиты, а другие остаться? Но ведь это представление человека с пошатнувшейся душой, ставшего служить чужим богам в родной земле. Разве оно может быть преобладающим и всё определяющим? Есть иное, противоположное, Божеское устройство. Ведь Бог и Каина не только не убивает, но и «охраняет» его, возложив для отличия на него знамение, печать.
Пророк Иеремия с недоумением вопрошает Господа: почему путь нечестивых благополучен и почему неправедное и вероломное благоденствует? А я – пред лицом Твоим, Ты меня знаешь и постоянно испытываешь сердце мое?: «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» (12: 1). «А меня, Господи, Ты знаешь, видишь меня и испытываешь сердце мое, каково оно к Тебе» (12: 3). И просит Иеремия Господа: «Отдели их, как овец на заклание, и приготовь их на день убиения». То есть, просит о том, чтобы Он уничтожил неправедных и чтобы остались на земле одни праведные. Господь соглашается с ним, – да, действительно они упорные отступники, живут клеветою, предались корысти и все развратили. И называет их медью и железом. Но вместе с тем, говорит, что отделить их невозможно. Плавильщик плавил, но злые не отделились: «Все они – упорные отступники, живут клеветою; это – медь и железо, – все они развратили. Раздуваемый мех обгорел, свинец истлел от огня: плавильщик плавил напрасно; ибо злые не отделились; Отверженным серебром назовут их; ибо Господь отверг их» (6:28,29, 30).
Но это не значит, что их, злых, живущих неправедно, надо уничтожить. Они остаются в жизни, но при этом их называют «отверженным серебром»; то есть отвергнутых Господом.
Вот – Божеское устройство – остаются все, никто никого не убивает. Остаётся и Каин, и «отверженное серебро». Это только Мишка Кошевой и Бунчук уничтожают тех, кто видит иным, чем они, устройство этого мира, и который не укладывается в их до предела упрощённые и даже примитивные догмы.
Григорию понятны такие люди как Кошевой и Листницкий, которым «с самого начала всё было ясно», «у них, у обоих, свои прямые дороги, свои концы»… Даже брат Петро был понятен, хотя дороги их «растекались врозь»: «Гнула Григория война, высасывала с лица румянец, красила его жёлтой желчью, не чаял конца войны дождаться, а Петро быстро и гладко шёл в гору… Сама жизнь улыбалась Петру, а война радовала потому, что открыла перспективы необыкновенные: ему ли, простому казаку, с мальства крутившему хвосты быкам, было думать об офицерстве и иной сладкой жизни?»
Петро ведь по своему уровню не мог понять и поверить в то, что он только потому и допущен к былой «сладкой жизни», что она больше уже не существует. Но он об этом пока не знает.
В высшей мере показательно, что М.А. Шолохов в «Тихом Доне» не изображает смертное столкновение кровных братьев. Наоборот, Петро при прощании вручает Григорию молитву: «При прощании Петро сунул брату в руки сложенный в четверо лист бумаги.
– Что это? – спросил Григорий.
– Молитву тебе списал. Ты возьми.
– Помогает?
– Ты не смейся, Григорий.
– Я не смеюсь.
– Ну прощай, брат. Бывай здоров. Ты не вылётывай вперёд других, а то горячих смерть метит! Берегись там! – кричал Петро.
– А молитва?
Петро махнул рукой».
Братоубийство – дело не Божеское, а человеческое. Господь говорит: «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу со всякого зверя, взыщу так же душу человека от руки человека, от руки брата его» (Бытие, 9; 5). От руки человека, а не от Бога… И далее: «Кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека; ибо человек создан по образу Божию». (9; 6). Непросто вразуметь это библейское положение, настолько оно многозначно. Нам же понятно из него то, что братоубийство – дело человеческое, а не Божеское. Есть в этой жизни последователи Авеля, а есть последователи Каина – «отверженное серебро», от которого никуда не увернуться, вместе с которым приходится жить.
Тайны и «зашифровки» Библии
Нет никаких сомнений в том, что происхождение Священного Писания таинственно и нашим бедным разумом непостижимо. Иначе, почему мы и теперь находим в нём столько близкого нам и крайне необходимого для объяснения и постижения не только прошлой, но и нашей нынешней жизни. Однако, духовный смысл Библии, как и духовный смысл нашей жизни, не так просто открывается человеческому разуму, столь подверженного случайным внешним влияниям и впадающего в соблазны. Матери- алистическое сознание и в Библии норовит найти оправдание своим упрощённым воззрениям. И в ней хочет найти подтверждение своей правоты. Даже Библию оно пытается приспособить к себе, подгоняя её под свои воззрения и, тем самым, искажая её. И тогда появляются не тайны Библии, а её «загадки» и «зашифровки». Но в Священном Писании в принципе не может быть «зашифровок». Зачем же Господу скрывать то, с чем Он обращается к человеку? Зачем же Ему ставить препятствия человеку на пути постижения Библии в виде «зашифровок»? Совершенно очевидно, что в «зашифровки» Библии верит лишь тот, кому неведомы её действительные тайны.
Однако, есть уже целое направление мысли, целая «наука», изучающая «зашифровки» Библии, пытающаяся найти некий универсальный «библейский код» – от иудейских каббалистов до нынешних материалистов и атеистов. Вот, к примеру, один из таких исследователей Библии. Основатель русской нумерологии, эмигрант Иван Николаевич Панин. Родился он в 1855 году. Как и многие его сверстники, был народником и нигилистом. В 18 лет уехал учиться в Германию, а в 1878 году эмигрировал в США. Верующим он не был. Называл себя агностиком и верил только в революцию. Первой его книгой было сочинение «Революционное движение в России», изданное в 1881 году. Он полагал, что его слово из эмиграции дойдёт на Родину и приблизит революцию. Якобы для всеобщего блага.
Но в 1890 году он, вроде бы, отошёл от своего агностицизма и стал искать математические закономерности в Священном Писании. Это его убедило в божественном происхождении Библии и он искал её математические закономерности, вплоть до своей смерти в 1942 году. Он пришёл к выводу, что вернуть тексту Библии правильный, священный вид можно только восстановив её верный числовой рисунок. Более того, зная «библейский код», можно предсказывать будущее… Но учёные, прогнав разные тексты через компьютер, установили, что любой грамматически верный текст, имеет такие же математические закономерности, а не только текст Библии: «Многие церковные иерархи также выступили против попыток нумерологической дешифровки священных книг. Они совершенно правы: если бы Бог существовал, то он говорил бы с людьми открытым текстом, который не нужно расшифровывать. Иначе теряется весь смысл общения Бога с человеком» (Николай Котомкин, «Код Ивана Панина», «Загадки истории» № 20, 2018). Но Бог и говорит с человеком, в том числе и теперь с нами, о чём свидетельствует само наличие Библии.
Но напрасен ли этот и подобный ему труд исследователя? Думается, что нет, так как он убедительно свидетельствует о том, что тайна Библии находится не на этом пути и таким образом не исчисляется…
Однако, подобный поиск истины, через математическое понимание Священного Писания получил широкое распространение в обществе и нашёл своё отражение в русской литературе. Такими опытами занимался Пьер Безухов в «Войне и мире» Л.Н. Толстого: «Пьеру было открыто одним из братьев-масонов следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна пророчество относительно Наполеона. В Апокалипсисе, главе тринадцатой, стихе восемнадцатом сказано: «Зде мудрость есть; иже имать ум да почтет число зверино: число бо человеческое его шестьсот шестьдесят шесть».
Пьер Безухов, написав имя Наполеона и сделав ряд допущений, пришёл к выводу, что «Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе». Предсказание это очень поразило Пьера. И тогда, он написал своё имя и так же, сделав целый ряд допущений, получил «искомый ответ». Он тоже подходил под это число. Это открытие взволновало его. Значит и он был как-то связан с тем великим событием, которое предсказано в Апокалипсисе. И всё это должно было как-то вывести его из заколдованного ничтожного мира московских привычек, в котором он чувствовал себя пленником и «привести его к великому подвигу и великому счастию».
Подобными же поисками «истины» занят в «Тихом Доне» М.А. Шолохова бывший штабс-капитан Капарин, «небольшой человек», как сказано о нём в романе, из тех «учёных» людей, которые, по словам Григория Мелехова, «запутали» казаков. Приведу это, одно из центральных мест «Тихого Дона», говорящее о том, как его персонажи разрешали главный для себя вопрос о Боге и о смысле происходяшего: «Капарин палочкой чертил на песке какие-то фигуры, после долгого молчания сказал:
– Необязательно сдаваться, но надо искать какие-то новые формы борьбы с большевиками. Надо расстаться с этим гнусным народом. Вы – интеллигентный человек…
– Ну какой там из меня интеллигент, – усмехнулся Григорий. – Я и слово-то это со трудом выговариваю…Я в прошлом офицер и член партии социалистов-революционеров, позднее я решительно пересмотрел свои политические убеждения. Только монархия может спасти Россию. Только монархия! Само провидение указывает этот путь нашей родине. Эмблема Советской власти «молот, серп», потом впился в лицо Григория горячечно блестящими глазами:
– Читайте наоборот. Прочли? Вы поняли? Только престолом окончится революция и власть большевиков! Знаете ли, меня охватил мистический ужас, когда я узнал об этом! Я трепетал, потому что это, если хотите, – Божий перст, указывающий конец нашим метаниям…
Капарин задохнулся от волнения и умолк. Его острые, с тихой сумасшедшинкой глаза были устремлены на Григория. Но тот вовсе не трепетал и не испытывал мистического ужаса, услышав такое откровение. Он всегда трезво и буднично смотрел на вещи, потому и сказал в ответ:
– Никакой это не перст... Какой там может быть перст, когда и Бога-то нету? Я в эти глупости верить давно перестал. С пятнадцатого года, как нагляделся на войну, так и надумал, что Бога нету. Никакого! Если бы был – не имел бы права допущать людей до такого беспорядка. Мы – фронтовики – отменили Бога, оставили его одним старикам да бабам. Пущай они потешаются. И перста никакого нету, и монархии быть не может. Народ её кончил раз навсегда. А это, что вы показываете, буквы разные перевёртываете, это, извините меня, – детская забава, не больше…».
Ответ Капарина Григорию потрясает своим цинизмом и беспринципностью: «Это не важно, – торопливо сказал Капарин. – Не важно, верите вы в Бога или нет. Это – дело ваших убеждений, вашей совести. Точно так же не имеет значения – монархист вы или учредиловец, или просто казак, стоящий на платформе самостийности. Важно, что нас объединяет единство отношений к Советской власти».
Такая вот «философия». Но удивительно, что когда «неважно» – есть Бог или нет, становится неважно в этой жизни и всё остальное… «Учение» Капарина противопоставляется представлениям Григория Мелехова. И он, надорванный всем пережитым, с чернотой в душе, как в колодце, в чём он сам признаётся, «до Библии не охотник» и даже в сердцах говорящий о том, что «Бога нету…» – он всё-таки воплощает и выражает народное отношение к происходящему, состояние народного духа в этом революционном анархизме и беззаконии.
И в сравнении с его пониманием и его душевным состоянием, такой ничтожной и умозрительной предстаёт «теория» Капарина, действительно «детская забава»...
«Что же вы будете делать после всего этого?»
М.А. Шолохов писал свой «Тихий Дон», роман о Гражданской войне, долго и настойчиво. Уже вокруг переменилась жизнь, уже новая большая война стояла у порога, и, казалось, что книга о Гражданской войне, как сказали бы теперь, неактуальна. Вроде бы, зачем писать о прошлом, в то время когда… Но книга оказалась удивительно популярной и современной. Ведь не о прошлом же только он писал, не события сами по себе изображал, а писал о том, как всегда и обыкновенно бывает на свете, в земной жизни человека
Так что же изобразил М.А. Шолохов в «Тихом Доне»? Да, конечно, – величайшее потрясение – революцию и последовавшую за ней Гражданскую войну в России во всем её драматизме, в конкретных картинах жизни. Точно передал дух народный и степень психологического и даже психического надлома людей в революционной смуте. Но вместе с тем великий писатель показал и то, как уберегается, как спасается живая человеческая душа в такой войне и в таком беззаконии. И как думается, главное состоит в том, что ему удалось передать духовную природу и духовный смысл этой революции, как впрочем, и всякой революции в истории человеческой цивилизации. Удалось показать её духовные, мировоззренческие и психологические причины. В этом отношении значение и положение «Тихого Дона» не только в русской, но и во всей мировой литературе является уникальным и единственным в своём роде.
Христианское, православное понимание мира, изображённое в «Тихом Доне», не только не препятствует его мировому значению, но является непременным условием для этого.
Не может не вызывать удивления и глубокого уважения тот духовный стоицизм, с которым писатель многие годы, последовательно и терпеливо создавал «Тихий Дон». Причём, в идеологизированной общественной обстановке, особенно в творческой рапповской среде, так мало способствовавшей истинному творчеству. Отзвуки нравов, царивших тогда в писательской среде, докатились и до нашего времени. Писательница В. Герасимова, бывшая женой А. Фадеева с 1925 по 1932 год, в своих воспоминаниях о нём, поминая «великого» М.А. Шолохова («великого» разумеется, в кавычках) называет его среди «духовно-примитивных людей». Похоже, лишь потому, что он назвал А.Фадеева «властолюбивым генсеком» («О судьбе Александра Фадеева», «Вопросы литературы», № 6, 1989). Не стал бы теперь ссылаться на эти воспоминания, если бы М.А. Шолохов не упрекался именно в этом, в «духовном примитивизме». И если бы они не характеризовали обстановку в писательской среде, которую формировали в значительной мере сами писатели. Понятно, что такой несправедливый упрёк мог исходить от людей, понимавших духовность не иначе, как некоторую образованность и определённую начитанность и не более того.
По В. Герасимовой виноваты, конечно же, внешние обстоятельства, особенно исходящие от власти. А трагедия А. Фадеева состояла в том, что «он не мог не сознавать, что в нём погиб большой, истинный русский писатель». Во-первых, писатель в А. Фадееве не погиб. Роман «Разгром» всё-таки написан, и написан глубоко и блестяще. Во-вторых, он жил в одно и то же время с М.А. Шолоховым, и внешние обстоятельства в равной мере препятствовали им обоим. И потом, что же похваляться тем, что в нём «погиб» писатель, тем, что он не смог справиться с внешними обстоятельствами? Словно это может быть извинительно и может быть предметом похвальбы. Или всё это – лишь для обличения этих самых внешних обстоятельств, а на деле для политических обличений складывавшейся новой государственности? Но это же мелко. И совсем уж лукавое, согласное с новой идеологизированностью, утверждение: «До 1953 года вообще было немыслимо писать о том, о чём хотелось бы, – это грозило гибелью». Но писатель, пишущий лишь по разрешению начальства – это вовсе и не писатель, а нечто совсем иное. К этому времени «Тихий Дон» был создан уже как двенадцать лет назад… Кому было, что сказать городу и миру, тот сказал. Кому не дано было сказать, тот попытался свою бесталанность прикрыть неблагоприятными внешними обстоятельствами…
На всё это следует сказать, что проблема «поэт и власть» у нас в России, во все времена, хоть в царские, хоть в советские, разрешалась иначе и трагичней, не по таким упрощённым представлениям, где с одной стороны – удушающая свободу творчества власть, с другой – художник, этой свободы жаждущий и якобы воплощающий её. Гибель двух гениев – А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова с интервалом всего в четыре года и при пугающе сходных обстоятельствах, подтверждает это. Помимо власти поэту всегда противостоит то, нигде не прописанное «общественное мнение», которое страшнее и беспощаднее всякой узаконенной и регламентированной цензуры… Ведь и в случае с «Тихим Доном» не власть требовала от М.А. Шолохова «сделать» Григория Мелехова в конце концов «своим», а – именно А. Фадеев. Не власть останавливала публикацию романа в журнале «Октябрь», когда она там вдруг «застопорилась», дойдя до описания Вёшенского восстания. Власть, наоборот, устраняла эти препятствия.
Постижение же духовного смысла «Тихого Дона» в нашем общественном сознании оставалось и всё ещё остаётся проблематичным. Остаётся таковым потому, что в нашем обществе всё ещё преобладает революционное, а не традиционное сознание. Всякое иное, кроме революционного сознания – традиционное, консервативное, духовное – выставлялось как нечто якобы мешающее цивилизации и прогрессу. Это не способствует не только прочтению «Тихого Дона», но и чревато новыми социальными потрясениями… А.Н. Боханов писал о состоянии в среде историков, но это относится ко всему нашему образованному слою: «По опыту личного и многолетнего общения с историками разных возрастов и званий, автор с полным основанием может утверждать, что многие, очень многие историки никогда Библии и в руках не держали. Не говоря уже о том, чтобы её постигать. При этом они изучали историю России – православный мир, православное государствоустроение, не желая знать и понимать, что духовная составляющая является фокусом, центром этого мира. Мало того. Они (историки) сплошь и рядом давали (и дают) оценки и умозаключения, касающиеся поведенческих мотивационных импульсов православного человека, весь комплекс мыслей, чувств и внешних реакций которого детерминирован инозаконными установками и надмирными упованиями: секулярно-позитивистская наука совершенно беспомощна здесь, а потому априори недостоверна» («Царь Иоанн Грозный», М., ФИВ, 2015).
Вот, к примеру, характерное суждение молодого литератора Михаила Бойко, так сказать, племени младого: «Мы живём не в первозданном мире, каким он был задуман Творцом, а в целиком сконструированной реальности» («Русский фарш», в книге Романа Сенчина «День без числа», (М., «Литературная Россия», 2006). Что тут поражает? Разве ново отрицание мира, задуманного Творцом и Его самого? Нет, не ново. Но мы теперь находимся в более выгодном положении, чем наши предшественники в том смысле, что в полной мере знаем то, какие бывают последствия такого отрицания. И вдруг, как ни в чём не бывало – то же самое.
Мир Божеский всегда, во все времена противостоял тому миру, который автор называет «сконструированным». Борьба за мир Божеский шла всегда. Это и составляет брань духовную, сопровождающую живую душу человеческую в её земной жизни. Молодой же автор полагает, что с какого-то момента остался только мир «сконструированный», а Божеского не стало… В таком случае, мы вправе задать вопрос: с какого именно момента эта «реальность» или это бедствие наступило? С Раскола ли Русской православной церкви, а точнее – раскола русского народа, с Собора 1667 года, с социалистической ли революции 1917 года, или с новой, либеральной революции 1991-1993 годов? Или с того момента, когда автор посчитал, что так и есть, как он полагает? Ответов на такого рода вопросы нет. А это значит, что внешние «цивилизационные» проявления жизни затмили молодому автору её духовный смысл.
Издательский дом «Комсомольская правда» предпринял масштабную акцию, мировоззренческую и информационную, издав книгу Дмитрия Миропольского «Тайна трёх государей» (М., 2017). Во всяком случае, книга в двух форматах – большом и малом – заполонила, кажется, все киоски и почтовые отделения Москвы. По тем усилиям, которые были предприняты по распространению книги и её пропаганде, видно – издатели полагают, что акция их благотворна и, безусловно, патриотическая.
Правда, никакой «тайны» трёх государей (Ивана IV Грозного, Петра I, Павла I) в книге нет. Это, надо полагать, «рыночная» завлекаловка. Книга представляет собой детективное чтиво, что тоже, ориентировано на «спрос». А посвящена она величайшей тайне, самой большой христианской святыне – Ковчегу Завета, его поиску, его обретению, что будет означать начало новой цивилизации.
Ковчег Завета, устроенный по велению Божию при Синае есть откровение Бога, выражающее Его волю. В нём находятся скрижали, или десятисловие, десять заповедей. При разрушении Иерусалима Ковчег Завета был сожжён вместе с храмом, в котором находился. Но иудейское предание свидетельствует о том, что он был спасён пророком Иеремией. Ковчег Завета – знак присутствия Господа среди людей. Как пишет автор, до сих пор он хранился в Эфиопии, среди тысяч его копий по храмам. И вот весной 1991 года, наш офицер, воин-интернационалист под видом кубинского офицера Эрнандо Борхес вывез из Эфиопии «одну исключительно ценную вещь». Интернациональная группа поисковиков ведёт её поиск. Они, прикоснувшиеся к такой тайне, уверены в том, что Ковчег Завета закономерно должен оказаться в России. Ведь ещё Андрей Первозванный, доставил его из Иерусалима через Кавказ на Волхов. Доказательством чего служит его посох, там хранящийся и теперь.
Занимательная история! Но к Ковчегу Завета и его тайне отношения не имеющая, так как объяснить духовную святыню позитивистское сознание не в состоянии. И тогда возникает вопрос: нам что ценнее и теперь необходимей – правда, или же занимательность, развлекательность чтива? Ведь Ковчег Завета – это такая святыня, тайна которого, не может быть истолкована лишь с точки зрения патриотической. Автор книги полагает, что Ковчег Завета, находясь в России, ознаменует новую эру в истории человечества. Но Ковчег по истинно христианскому представлению, может быть только в Иерусалиме. Как и сам Иерусалим может быть единственным: «Иерусалим навсегда – город Царя Небесного, город Иисуса Христа» (А.Н. Боханов). «Вторых», или «Новых» Иерусалимов быть не может. И если царь Алексей Михайлович с Никоном, в нарушение идеологии – Москва-Третий Рим, – устроили Новый Иерусалим в Подмосковье, то их неправедное дело и закончилось трагедией, катастрофой – Расколом Церкви и русского народа…
То же самое и с тайной Ковчега Завета. Ведь он указывал путь сынам израилевым. Не дорогу – куда идти, а путь – как жить: «Когда поднималось облако от скинии, тогда отправлялись в путь сыны Израилевы во все путешествие свое. Если же не поднималось облако, то и они не отправлялись в путь, доколе оно не поднималось» (Исход. 40: 36). «И когда облако поднималось от скинии, тогда сыны Израилевы отправлялись в путь, и на месте, где останавливалось облако, там останавливались станом сыны Израилевы» (Числа, 9: 15).
Облако, свидетельствующее о присутствии Господа, говорило о том, что путь им указывает Господь. Так же, как и радуга свидетельствует о связи людей с Господом. И для этого Он тоже посылает облако: «Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землёю» (Бытие, 9: 13). Присутствие «Облака» свидетельствует, что этот путь указан Богом, и никак не иначе.
Ковчег Завета был необходим людям для поиска пути, высшего смысла своего существования. А когда этот смысл обретён, то и Ковчег, вроде бы ни к чему, о чём говорится в книге пророка Иеремии: «И будет, когда вы размножитесь и сделаетесь многоплодными на земле, в те дни, говорит Господь, не будут говорить более «Ковчег Завета Господня». Он и на ум не придёт, и не вспомнят о нём, и не будут приходить к нему, и его уже не будет» (3, 16). Да и зачем, если «в то время назовут Иерусалим престолом Господня»… То есть, с тех пор, как людям явлены заповеди Господни, тайны их, как и тайны Ковчега, больше нет. Они ведь, эти тайны, хорошо известны. Но тогда встаёт иная, трудная тайна: как в них уверовать?.. Наши же современники, мысля вполне материалистически, уверенные в том, что тайн, кроме кроссвордов на этом свете не бывает, и тайну Ковчега Завета подогнали под своё миропонимание. Не увидели в нём смысла духовного и приписали ему смысл материальный и даже утилитарный. Решили, что Ковчег Завета – это некий реактор, что он обладает сказочной научной ценностью, поскольку открывает путь к бездонным энергетическим ресурсам Вселенной…
Двойная неправда… Во-первых, Ковчег Завета должен быть там, где ему надлежит быть. Так же, как и Иерусалим. Иначе он перестаёт быть Ковчегом. А потому, вроде бы, благородное стремление переместить его в Россию, теряет всякий смысл. И декларации об этом вовсе не патриотизм, а какой-то провинциализм. Во-вторых, увидеть в Ковчеге не духовный, а утилитарный смысл, значит тем самым признаться, что Ковчег не особенно и нужен, нужно разрешить какие-то преходящие задачи с помощью него, которых он не разрешает, так как его значение совсем иное. В таком случае, при чём тут Ковчег Завета?
Останавливаюсь на этой книге Д. Миропольского, чтобы показать, как наши современники представляют себе величины духовные.
Не даётся нам пока тайна Ковчега Завета. Новой эры с такими представлениями и о вере, и о Ковчеге Завета пока не предвидится. Не из чего ей быть. Неужели о том, что мы не понимаем Священного Писания, что оно всё ещё остаётся для нас то ли выдумкой, то ли пережитком прошлого, с такой настойчивостью и с такой самонадеянностью надо было сообщать всему свету?..
Дело даже не столько в тех или иных библейских приметах в текстах современных авторов, а в отсутствии того, что Сергей Есенин называл «внутренней грамотностью», в статье «Ключи Марии»: «В русской литературе за последнее время произошло невероятное отупение. То, что было выжато и изъедено вплоть до корок рядом предыдущих столетий, теперь собирается по кусочкам, как открытие. Художники наши уже несколько десятков лет подряд живут совершенно без всякой внутренней грамотности».
Между тем, во все времена происходящее соотносилось со всей историей человечества, а значит, и с библейской историей. Своё время революционного анархизма Сергей Есенин соотносил с ветхозаветной историей о Ное. «То, что сейчас является нашим глазам в строительстве пролетарской культуры, мы называем: «Ной выпустил ворона». Мы знаем, что крылья ворона тяжелы, путь его недалёк, он упадёт, не только не долетев до материка, но даже не увидев его, мы знаем, что он не вернётся, знаем, что масличная ветвь будет принесена только голубем – образом, крылья которого спаяны верой человека не от классового осознания, а от осознания обстающего его храма вечности».
Остаётся не вполне понятным то, почему духовного смысла «Тихого Дона», за редким исключением, не заметили писатели русского зарубежья, первой волны эмиграции, те, кто покинул, охваченную революционной смутой Россию. Ведь это были люди, жившие в самодержавной стране, в православной среде, с детства читавшие Священное Писание, воспитанные Законом Божиим. Обида и политика затмили все? Или так читали Библию, скучая и не веря ей? Если так, то на кого же тогда обижаться и кому предъявлять счёт? А ведь в «Тихом Доне» представлена вовсе не положительная оценка революции, хотя и осознана её неизбежность. Правда, не декларативно, а образно выраженная. Казалось бы, в Шолохове они должны были найти скорее союзника, чем противника. Однако, этого не случилось. Сошлюсь в связи с этим на замечательную книгу «Шолохов и русское зарубежье» писателя и литературоведа Владимира Васильева: «Из эмигрантов-литераторов первой волны последним, кажется, прочёл «Тихий Дон» И. Бунин, неизвестно, правда, до конца ли? Во всяком случае, в его дневниках содержатся краткие отзывы только о первых двух книгах романа: «3.8.41. Воскр. Читал 1 книгу «Тихого Дона» Шолохова. Талантлив, но нет словечка в простоте. И очень груб в реализме. Очень трудно читать от этого с вывертами языка и с множеством местных слов». «30.8.41. Суб. Кончил вчера вторую книгу «Тих.Д.» Всё-таки он хам, плебей. И опять я испытал возврат ненависти к большевизму». Ненависть к большевизму затмила даже способность различать литературу… «Перечитывая в апреле 1942 года И. Бабеля, Бунин вновь вспомнил Шолохова: «И какое сходство у всех этих писателей – хамов того времени – напр., у Бабеля – и Шолохова. Та же цветистость, те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой» (М., «Алгоритм», 2003). Дело даже не в том, что тонкий стилист И.А. Бунин не понял «Тихого Дона» М.А. Шолохова и его самого. Точнее было бы сказать так: потому он и не понял «Тихого Дона», что не понял того, что происходит в России. Ненависть к большевизму все затмила. Поверил в то, что это – «Священная война против коммунизма». Радовался в дневнике 1941 года тому, что «царству Сталина скоро конец». О судьбе своей Родины России тревоги не было, в отличие от многих и многих эмигрантов, не потерявших разума… 9 октября 1941 года заносит в дневник нечто, отдающее уже явной смердяковщиной: «Нет, немцы, кажется, победят. А может это неплохо будет?»
Иначе думали миллионы российских граждан, иначе думал М.А. Шолохов. Понять «Тихий Дон» с такими представлениями, разумеется, невозможно.
Бунину ли, автору «Деревни» и «Суходола», не отличавшемуся в них особой деликатностью по отношению к народу, было попрекать Шолохова за грубый реализм?.. Да и облик библейского Хама И. Бунину должен бы быть известен: откуда он взялся и почему таков. Что же было негодовать на «большевизм», не замечая того, из чего он произошёл и не был ли к его появлению причастен, так зло негодующий писатель? Значит рубили сук, на котором сидели…
У нас сегодня нет особых оснований гордиться, и тем более кичиться уровнем нашего цивилизационного и культурного развития. Человеческого развития. Сегодня человек как никогда уязвим, а земная цивилизация как никогда близка к возможности самоуничтожения. Не уровнем же техники, сотворённой самим человеком, поверяется его развитость и положение в мире. Это, конечно, дело не десятое, но всё-таки производное от человека.
Сирийский город Алеппо мы знаем теперь по войне, там происходящей, где снова столкнулись западная и восточная цивилизации, и исход этого столкновения ещё не вполне ясен. Но именно в Алеппо была найдена библиотека из древнего царства Эбла, существующая за 2500 лет до Рождества Христова. Библиотека, насчитывавшая шестнадцать тысяч глиняных табличек с записями. За тысячу лет до Моисея и его Пятикнижия… Неужто это итог и результат более чем четырёх тысяч лет: там, где была древнейшая цивилизация, теперь – варварство войны?..
Искус всечеловеческого единства, единой на всех казармы или тюрьмы, образ всё той же, библейской Вавилонской башни опять витает над людьми. То в обличии коммунизма, то в облике глобализации. В результате свободы «информации» мы сегодня в нашем обществе получили такой тотальный, абсолютный контроль над личностью, такую слежку за человеком, каких при прежних средствах коммуникации не было. И уж тем более ни при каких цензурах…
Люди отошли от своей духовной природы так далеко, что кажется, их возвращение к человеческому облику уже невозможно. В обществе, кажется, исключительно преобладает варварское революционное сознание, как нечто исключительно положительное и даже спасительное...

Наконец-то вышло академическое издание «Тихого Дона». Его подготовил Институт мировой литературы (ИМЛИ) тиражом – 300 экземпляров. Нам приведут десятки аргументов, объясняющих такой позорный тираж. Скажут непременно и о «книжном рынке», к литературе вообще неприложимом, так как он является сокрытой формой её удушения. И потом, книжное дело у нас всегда было доходным, без такого «рынка». Значит такой «рынок» решает совсем иные задачи.
Если «книжная продукция» самого низкого пошиба заполонила всё и калечит души людей, а «Тихий Дон» издаётся тиражом всего лишь триста экземпляров на всю страну, значит, таков уровень нашего цивилизационного развития, каким бахвалиться уж никак не пристало.
Вроде бы, развенчана, наконец, не просто неправда, а преднамеренная ложь об «авторстве» «Тихого Дона». Ф.Ф. Кузнецов написал обширное исследование – «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа». Выдавалось это за то, что тайна «Тихого Дона» наконец-то разгадана, что правда его восторжествовала. Но правда «Тихого Дона» кроется не в этом, во всяком случае, не в разоблачении его ниспровергателей. Это ведь, по сути, печальный факт, что член-корреспондент Российской академии наук, директор Института мировой литературы пишет большой труд, опровергающий заведомо ложные «сомнения» в «авторстве», – что скорее пристало литератору, историку, журналисту, краеведу. А не открывает его духовные тайны и мировоззренческие смыслы… При этом будучи уверенным в том, что М.А. Шолохов «до конца своей жизни оставался убеждённым коммунистом по своим взглядам и идеалам». Но такой чисто партийный подход к автору «Тихого Дона» вообще неприложим. Для этого не даёт никаких оснований сам текст романа. Справедливо писала Светлана Семёнова, что «Шолохов чувствовал дефекты и изъяны самого идеала» («Наш современник», № 3, 2006). Выходит ведь так, что ниспровергатели «Тихого Дона» и его автора добились-таки своего: вместо прочтения романа, исследователи на многие годы и даже десятилетия увязли в разоблачении этих нападок.
На фоне же библейского прочтения «Тихого Дона» такими ничтожными, нелепыми и жалкими предстают все эти надуманные и преднамеренные доводы об «авторстве».
Задача истинного художника – постичь и представить современную ему жизнь как продолжение изначальной человеческой жизни, мировой, в её непрерывности. В современности различить вечное. Не абсолютизируя своё время, в котором так просто заслоняется духовный смысл человеческого бытия. Это, как видно из текста, было главной задачей и автора «Тихого Дона». А потому, самым точным и всеохватывающим определением персонажей его является то, что они, несмотря ни на что, «в конечном счёте остаются людьми в полном смысле этого слова… дьявольское всё-таки не побеждает в них Божеского» (Вадим Кожинов).
Но толкование русской литературы, в том числе и «Тихого Дона», в значительной мере остаётся позитивистским. А это не позволяет постичь духовный смысл романа. Более того, такой подход представляет его в ином, по сути, противоположном свете. А потому, сказать о том, что «события, описанные в «Тихом Доне», «полностью соответствуют действительности», вовсе не является, как полагали, высшей похвалой. Так как не только не касается, но принципиально игнорирует его духовное содержание. Не натурализмом же был занят писатель…
Такой позитивистский подход в образах романа обязательно ищет прототипы. И уже прототипами поверяет персонажи, что абсолютно ничем не оправдано, так как при этом исключается собственно художественность. Так, в значительной мере, произошло и с пониманием «Тихого Дона» после того, как стало известно, что прототипом Григория Мелехова является Харлампий Ермаков, командир вёшенской повстанческой дивизии. И тогда, вопреки тексту романа, стали искать «реальный финал жизни Григория Мелехова», полагая, что тот финал, который есть в «Тихом Доне» – не реальный. То есть, трагической судьбой Харлампия Ермакова стали оценивать Григория Мелехова: «Шолохов считал себя обязанным сказать читателям, каким был реальный финал жизни Григория Мелехова. Но он понимал, что это невозможно». (Феликс Кузнецов, «Литературная газета», № 19-20, 2015). А потому, мол, писатель столь долго работал над четвёртой книгой. Но это же, по сути, означает признание того, что великие творения создаются исключительно по разрешению «начальства» или в силу каких-то случайных обстоятельств. Такой «реализм» и мысли не допускает, что писатель может творить вопреки всему, без всякой оглядки на что-либо. Как и творил М.А. Шолохов. Ведь он не прислушался к совету высокопоставленных «доброжелателей» прямо говоривших ему, что если он не сделает Григория Мелехова «своим», роман никогда не будет опубликован…
Примечательно, что Ф. Кузнецов оспаривал суждение В. Кожинова: тут, мол, «не вся правда». А где же вся? А она, якобы в том, что автор «не погружает читателя в пучину мрака, оставляя надежду на свет». Иными словами, автор признаёт устройство мира без Бога и без дьявола, но с «надеждой на свет», что является всё тем же пресловутым «светлым будущим», которое никак невозможно проверить…
Требование такого «реализма», вопреки изображённому в романе, не такое уж безобидное, так как искажает его смысл на прямо противоположный: «В конечном счёте «Тихий Дон» – роман о гибели Григория Мелехова. И в этом главный смысл романа» (Феликс Кузнецов).
Но ведь в «Тихом Доне» М.А. Шолохов не изображает гибели Григория Мелехова. Погибает Харлампий Еромаков, но не Григорий Мелехов. В романе изображено другое: «Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория… Он утратил со смертью Аксиньи и разум и былую смелость». Но это ведь вовсе не гибель его. Признать же гибель Григория Мелехова, выразителя народного духа и судьбы народа (опять-таки, вопреки тексту романа), значит, признать гибель самого народа… Неужто это изображено в «Тихом Доне»?.. Нет, конечно.
Поверять прототипами персонажи – это и вовсе какое-то самодеятельное упрощение и вульгаризация. Известно, что прототипом Андрея Соколова в «Судьбе человека» стал Герой Советского Союза, генерал-полковник авиации Дольников Григорий Устинович (1923-1996). Люди, общавшиеся с генералом, рассказали мне, что Григорий Устинович спрашивал М.А.Шолохова о том, почему он сделал его водителем, шофёром, а не лётчиком, как было в действительности? На что Михаил Александрович ответил: «Там (в небе) нет детей». То есть, там, ты не встретил бы своего Ванюшку…
Установление прототипов в художественном творении не может быть конечной целью исследования, так как оно загромождает и перекрывает постижение его духовного смысла…

В силу целого ряда причин и обстоятельств мы плохо представляем себе личность М.А. Шолохова как писателя, и как человека, «сдержанного до застенчивости» (А. Овчаренко). Снизвергатели «Тихого Дона» немало потрудились для того, чтобы в общественном сознании присутствовал облик эдакого простоватого «казачка», только и делавшего, что рыбачившего и охотившегося, чтобы потом, как аргумент и довод предъявить нечто подобное: как, мол, такой человек мог написать «Тихий Дон»? Подобного персонажу его же романа Мишке Кошевому – недалёкому, но преданному делу революции. Текст «Тихого Дона» говорит об обратном. А какие ещё аргументы, кроме текстов, должны быть для писателя определяющими
Да, он был немногословен и сдержан на фоне идеологизированных говорунов, «былинников речистых», готовых торопливо и небрежно «воспеть» что угодно. О чём ему было говорить с ними, если тогда такие разговоры были небезопасны? О том, что он иначе чем они оценивал происшедшее в России – как трагедию русского народа, изобразить которую и видел своей задачей, а не торжество революции и «нового мира»? А они, преданные делу революции, были везде: и во власти, и в писательской среде
Но те немногие факты его биографии, которые сохранились, свидетельствуют о нём как о чрезвычайно глубоком, мудром человеке, удивительной прозорливости. Свидетельствуют как о смелом человеке, умеющем говорить на равных с власть предержащими, преданном в дружбе, умеющем, несмотря ни на что, отстаивать свой мир, не поддаваясь соблазну случайных внешних влияний и расхожих догм.
Пётр Палиевский почти полвека назад, когда автору «Тихого Дона» не было ещё и семидесяти, высказал примечательное наблюдение: «Почти всем нам известно, что в нашей литературе есть писатель мирового значения – М.А. Шолохов. Но мы как-то плохо отдаём себе в этом отчёт, несмотря на достижения критики». Это свидетельствует о том, что в общественном сознании не было объективной оценки великого писателя. При всём при том, что литература была делом государственным.
Современность и далее злободневность «Тихого Дона» обусловлена тем, что изображённое в нём, в иной, конечно, форме продолжилось и в наше время. Библейская притча о ярме деревянном и железном (стальном) снова обнажилась своим неприглядным смыслом. Об этом, по сути, пишет, к примеру, Г.М. Шиманов: «На месте христианского мира выросла новая цивилизация, называющая себя либеральной, но на самом деле лишь маскирующая свою антихристианскую суть маской свободы» («История как промысел Божий». В.Ю. Катасонов, В.Н. Тростников, Г.М. Шиманов, М., Издательский дом «Кислород», 2016).
Примечательно, что в канун новой, очередной, либеральной революции в России девяностых годов, вроде бы, вдруг вспомнился «Тихий Дон», как надежда на спасение. На страницах «Литературной газеты» произошёл знаменательный диалог выдающегося мыслителя, литератора и историка Вадима Кожинова и маститого публициста Бенедикта Сарнова: «Кто виноват?» (8 марта 1989) «Россия и революция» (15 марта 1989), «Что делать?» (29 марта 1989). Это был диалог и даже столкновение традиционной, патриотической мысли в лице Вадима Кожинова и мысли либеральной, революционного сознания в лице Бенедикта Сарнова. Отличие этих направлений мысли, сказавшихся и на диалоге, состояло в том, что В. Кожинов искал истину не в трагедии отдельных личностей, революционеров, а в трагедии народа. Был убеждён в том, что «мы о ней ещё очень мало знаем и ещё меньше в ней понимаем». И добавил, как главный аргумент: «Сейчас необходимо заново читать шолоховский «Тихий Дон». Видимо, он полагал, что нет более необходимого и драгоценного ни исторического, ни социального, а человеческого документа, который во всей полноте представлял и выражал бы то смутное революционное и наше невнятное время, кроме «Тихого Дона».
Б. Сарнов же оправдывал революцию как некое объективное действо, от нас не зависящее, а потому нет ни преступления, ни виновных. Он, не беря в расчёт собственно трагедию народа, печалился о трагических судьбах революционеров. Задавался вопросом о том, почему их настигла столь печальная участь. Словно она могла быть иной… То есть, исповедовал то наивное представление революционеров, согласно которому, в огне революции должно сгореть всё плохое, а остаться только хорошее.
Тогда, в конце восьмидесятых годов, в самый канун новой революции, – либеральной и криминальной, опыт «Тихого Дона» оказался невостребованным. Роман не прочитало и не перечитало ветреное племя. Но его спасительный опыт, несмотря ни на что, существует. Судя же по тому, что русская литература сейчас всё ещё остаётся сброшенной с «корабля современности», вытесняется из общественного сознания и изгоняется из образования, нет никакой надежды на то, что «Тихий Дон» на этот раз будет прочитан, что теперь его опыт убережёт нас. И пред нами встаёт тот же самый вопрос книги пророка Иеремии, вопрос тяжелый и страшный: «Что же вы будете делать после всего этого?..»: «Изумительное и ужасное совершается на сей земле: Пророки пророчествуют ложь, и священники господствуют при посредстве их, и народ Мой любит это. Что же вы будете делать после всего этого?» (5; 31).
Что будем делать… То же самое, что и предтечи наши. Будем безумствовать, «восставать», как Каины, будем мучиться и погибать в новом «очистительном» огне; жить будем…


 НА СНИМКЕ: "Библия сиречь книги священнаго писания Ветхаго и Новаго Завета" 1751 г. Переиздание Библии 1666 г."

 

 

Пётр ТКАЧЕНКО
28 октября 2018 г.

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
19 ноября
понедельник
2018

В этот день:

День ракетных войск и артиллерии

19 февраля в России и Белоруссии отмечается День ракетных войск и артиллерии.

День ракетных войск и артиллерии

19 февраля в России и Белоруссии отмечается День ракетных войск и артиллерии.

Не следует путать данный праздник с другим памятным днём, который отмечается 17 декабря — Днём Ракетных войск стратегического назначения.

Впервые День артиллерии был установлен указом президиума Верховного Совета СССР от 21 октября 1944 года. Дата 19 ноября была выбрана для праздника не случайно: 19 ноября 1942 года с мощной артиллерийской подготовки Красной Армии началось контрнаступление в ходе Сталинградской Битвы. С 1964 года праздник отмечается как День ракетных войск и артиллерии в связи с тем, что в войсках появились ракетные подразделения.

Очередное посрамление турок

19 февраля 1853 года состоялось сражение у турецкого селения Башкадыклар, в котором русские войска (около 10 тыс. человек, 32 орудия) разбивают войска Ахмет-Паши (36 тыс. человек, 46 орудий) во время Крымской войны 1853—1856 годов.

Операция «Уран»

19 ноября 1942 года началось контрнаступление советских войск под Сталинградом.

Операция «Уран»

19 ноября 1942 года началось контрнаступление советских войск под Сталинградом.

Опера́ция «Ура́н» (19 ноября 1942 года — 2 февраля 1943 года) — кодовое название Сталинградской стратегической наступательной операции советских войск во время Великой Отечественной войны. Она представляла собой контрнаступление войск трёх фронтов: Юго-Западного (командующий — генерал Н. Ф. Ватутин), Сталинградского (командующий — генерал А. И. Еременко) и Донского (командующий — генерал К. К. Рокоссовский) с целью окружения и уничтожения вражеской группировки в районе города Сталинграда.

В ходе Сталинградской наступательной операции были уничтожены две немецкие, разгромлены две румынские и одна итальянская армии. Уничтожено 32 дивизии и 3 бригады, разгромлены 16 дивизий. Враг потерял более 800 тысяч человек, потери советских войск составили 485 тыс. человек, в том числе безвозвратные — 155 тысяч.
Условия для проведения выдающейся операции создавались советскими войсками в ходе Сталинградской оборонительной операции начиная с сентября 1942 г. «До Сталинградской битвы история не знала сражения, когда в окружение попала и была бы полностью разгромлена столь крупная группировка войск. Разгром врага на Волге ознаменовал начало коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны и Второй мировой войны в целом, началось изгнание вражеских войск с советской территории», - писал впоследствии Г. К. Жуков.

Восстановление Севастополя

19 ноября 1944 года было принято постановление Совнаркома СССР о мерах по восстановлению города Севастополя, почти полностью разрушенного фашистами.

Восстановление Севастополя

19 ноября 1944 года было принято постановление Совнаркома СССР о мерах по восстановлению города Севастополя, почти полностью разрушенного фашистами.

 По планам нацистов город должен был быть переименован в Теодорихсхафен (нем. Theoderichshafen), однако эти планы не были осуществлены. 7 мая 1944 войска 4-го Украинского фронта (ген. армии Ф. И. Толбухин) начали штурм немецких оборонительных укреплений на Сапун-горе, и 9 мая освободили город.

В соответствии с постановлением от 19 ноября 1944 года город был вторично полностью восстановлен. Уже в 50-е годы прошлого столетия он считался одним из самых чистых и благоустроенных в СССР. В городе основывается ряд академических и отраслевых НИИ: Институт биологии южных морей, Севастопольское отделение государственного института океанологии и океанографии, Черноморский филиал НИИ технологии судостроения и ряд других. Появляются в Севастополе и вузы: Севастопольский приборостроительный институт, быстро вставший в ряд крупнейших политехнических вузов страны, и два высших военно-морских училища: Черноморское имени П. С. Нахимова (ЧВВМУ) в Стрелецкой балке и Севастопольское инженерное в районе Голландия (СВВМИУ). В 1954 году, к столетию первой героической обороны, город награждён орденом Красного Знамени, 8 мая 1965 года Севастополю присвоили звание Города-героя, а в 1983 году его наградили орденом Октябрьской Революции.

В 1948 году Севастополь был выделен в самостоятельный административно-хозяйственный центр в составе РСФСР.

Обмен информацией

Если у вас есть какое-либо произведение, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы его опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Добавить произведение