RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Против расчеловечивания
4 сентября 2014 г.

Против расчеловечивания

Центр координации «Новая Русь» провёл в Ялте 2-ю Международную конференцию «Россия, Украина, Новороссия: глобальные проблемы и вызовы»
Праздник Пятидесятницы
31 мая 2015 г.

Праздник Пятидесятницы

31 мая 2015 года в православном календаре — День Святой Троицы.
Великие громы «Тихого Дона»
24 мая 2020 г.

Великие громы «Тихого Дона»

24 мая 2020 года – 115 лет со дня рождения Михаила Александровича Шолохова
2014: итоги конкурса поэзии
31 декабря 2014 г.

2014: итоги конкурса поэзии

В минувшем году традиционный конкурс патриотической поэзии на страницах РГК был посвящен 700-летию святого преподобного Сергия Радонежского
Люди, не убивайте детей!
11 августа 2013 г.

Люди, не убивайте детей!

Россию уничтожают нашими же руками по требованию меморандума США NSSM-200
Главная » Читальный зал » Образ рядового войны

Образ рядового войны

75-дневная Вахта Памяти в честь 75-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов. День пятьдесят восьмой.

Ежедневно в РГК и соцсетях я публикую материалы о самом масштабном и значимом событии не только ушедшего ХХ века, но и всей человеческой цивилизации. Мой сегодняшний рассказ о писателе Вячеславе Кондратьеве, сумевшем лучше всех своих многочисленных собратьев отразить бессмертный подвиг рядового солдата Великой Отечественной войны.
Образ рядового войны

 Этого самобытного военного писателя нам открыл Константин Симонов: «Я не побоюсь сказать, что образ Сашки - в свои двадцать лет человека идейного и несгибаемого, дерзкого, храброго, справедливого, неунывающего, что такой образ советского солдата, действующего в самых тяжелых условиях войны и не теряющего на ней ни своих принципов, ни своей человечности, кажется мне существенным приобретением нашей современной военной прозы. Больше того, мне даже кажется, что, не прочитай я «Сашку», мне бы чего-то не хватало не в литературе, а просто-напросто в жизни».
Цитата из предисловия к повести, вышедшей в журнале «Дружба народов» и ставшей на какое-то время бестселлером номер один в Советском Союзе. В библиотеках на журнал люди записывались на полгода вперед. На черном рынке книжка ежемесячника стоила в двести (!) раз дороже номинала. В застойные годы ажиотаж вокруг какой-нибудь книжной или журнальной новинки возникал с устойчивой регулярностью. Это было нормальное явление для закрытого общества. Но, согласитесь, одно дело, когда читательский интерес вдруг вспыхивает, скажем, вокруг «Нечистой силы» В.Пикуля, где впервые подробно описывались похождения Гришки Распутина, и совсем иное, когда люди, очертя голову, стремились почитать... военную повесть. Ведь чем уж чем, но литературой о войне мы были, откровенно говоря, перекормлены.
Читательские надежды наши никому до сих пор неизвестный писатель Кондратьев оправдал с лихвой. Привыкшие к барабанному грохоту, к пушечной пальбе, к выспреннему героизму, вообще к идеологическим красивостям и откровенным передержкам в художественной литературе о минувшей войне, мы вдруг увидели её нормальным глазами нормального человека - рядового солдата. И были поражены пронзительной правдивостью этой незамысловатой вещи. Ничего подобного о Великой Отечественной до сих пор нам читать еще не приходилось, хотя, повторяю, литература о ней была тогда самой массовой и всеохватной. О своем героическом боевом прошлом подробно отчитались сначала маршалы, генералы и адмиралы Советской Армии, а потом и представители всех других офицерских званий, вплоть до лейтенантов.
Кстати говоря, именно так называемая «лейтенантская проза» была самой правдивой и достоверной. Но ни Ю.Бондареву, ни Г.Бакланову, ни К.Воробьеву, ни Б.Васильеву, ни другим менее именитым фронтовым писателям не выпадало столь оглушительного читательского успеха, какой имел В.Кондратьев. На некоторое время он стал самым модным военным писателем, хотя в его активе была только одна повесть «Сашка». Разумеется, и мы, слушатели редакторского отделения Военно-политической академии, пригласили Вячеслава Леонидовича в свой пресс-клуб «Журналист». Кстати, по рекомендации самого Симонова, тоже у нас гостившего. И организацией той встречи довелось заниматься автору этих строк.

Вячеслав Леонидович мне сразу понравился. Впрочем, это не точно сказано. В нём я вдруг почувствовал очень близкого мне по духу человека, даром, что был он старше моего отца на два года, прошел такую войну, имел мощный интеллект, несравнимый с моим, и принадлежал к кругу людей далеко от меня отстоящих. Общение с Кондратьевым (это подтвердят многие знававшие его) доставляло собеседнику неизъяснимое наслаждение. Он никогда не давил тебя силой своих примеров и почти железной логикой аргументации. Наоборот поощрял к спору, находил в твоих доказательствах хотя бы крупицу дельную и уже её хвалил, развивал, как твоё собственное открытие. И ни йоты, ни тени, ни толики высокомерия, возрастного, жизненного превосходства в нём никогда не наблюдалось. Скажу больше: у меня, грешного, даже иногда создавалось такое впечатление, что это не мне - ему нужны были наши многочисленные посиделки-разговоры. Однажды в порыве хмельного откровения, объясняясь в любви и преданности, я не преминул высказать ему и эту свою догадку, чего трезвый, разумеется, никогда бы себе не позволил. Однако вместо порицания за самодовольство, услышал рассказ, глубинную суть которого постиг лишь со временем:
- Как-то после очередного захлебнувшегося нашего наступления на Овсяниково, что подо Ржевом, вызвали меня по какому-то делу в штаб батальона. А по пути встретился мне наш батальонный комиссар Шумаков. У него в петлицах - по две шпалы (майор - М.З.), а у меня, сержанта, - по два треугольничка - разница в званиях, как ты понимаешь, преогромная. О возрасте уже не говорю: мне тогда было двадцать, а комиссару, наверняка, за сорок. Что общего вроде? Разве что были мы с ним москвичи. Ну, я поприветствовал земляка как следует, ножку дал, все же был кадровым унтером, умел держать выправку. Посмотрел на меня комиссар, на растерзанную мою телогрейку, на почерневшее лицо, покачал головой и пригласил присесть на завалинку покурить. Угостил легоньким табачком (сам курил лишь для того, чтобы подчиненных был лишний повод угостить). Задымили мы, а он после паузы вдруг спрашивает меня: как думаешь, Кондратьев, почему наше наступление снова захлебнулось? Ей-Богу, меня даже оторопь взяла: с чего бы вдруг такие расспросы? Но раз спрашиваешь - я по всей правде-матке и отвечу. И начал говорить, что плохо было организовано наступление, не продумано, на авось. Огонь дали весь по центру, о флангах позабыли. Ну и так далее... Комиссар слушал меня внимательно, не перебивал. И то была отнюдь не его минутная слабина, служебная демократичность. Знать, разглядел он во мне не просто младшего по чину, подчиненного, того самого винтика, но равноправного участника общего дела, разделяющего вместе с ним и боль, и ответственность за все происходящее...

В так называемые перестроечные годы Вячеслав Кондратьев стал, не побоюсь этого слова, властителем дум очень многих советских людей, поверивших в возможность благодатных общественных перемен. Его читали, его слушали, ему верили больше, чем кому бы то ни было из советских писателей, прежде всего потому, что он, в отличие от многих других деятелей отечественной культуры, имел незапятнанную биографию: не служил льстиво своим творчеством, как прочие, тоталитарной власти. Всякие там боровики, арбатовы, черниченки, вознесенские, евтушенки и разные прочие перевертыши-приспособленцы, вмиг поменявшие свои идеологические азимуты, были себя в грудь, рвали на себе волосы, тщась доказать свою демократичность, а Кондратьев ни в одном из многочисленных интервью, выступлений ни разу (!) даже не заикнулся о том, что он не лизал зады властям и по существу в этом отношении безгрешен. В одном из интервью с ним я попытался развить эту тему, примерно, в такой же прямолинейной детерминации, но был столь же жестко окорочен Вячеславом Леонидовичем.
- Во-первых, - сказал он, - я поздно вступил на литературную стезю, почти в шестьдесят лет, так что ещё неизвестно, каким бы я был по отношению к властям, начни писать вместе с ровесниками. А, во-вторых, ты сам не поддавайся температуре момента, не будь скорым на ярлыки и расправы в оценках людей, тем более творческих.
О Кондратьеве я написал очень много. Не менее полсотни раз – точно. Не было в то время ни одной военной газеты, где бы я не опубликовал интервью с ним. Временами Вячеслав Леонидович даже смущался: не перебарщиваем ли мы с тобой, Михаил, по части нравоучений перед военной аудиторией. (Он был чрезвычайно совестливым, в высшей степени порядочным человеком. Такая интимная деталь: Кондратьев взял в жены Нину Александровну с её дочерью Мариной и тут же удочерил её).
- Вячеслав Леонидович, - успокаивал я его, - редактор моей окружной газеты Борис Рыбин любил повторять: полковник ничему солдата не научит. Лишь своему брату-бойцу поверит другой боец. А вы в нашей литературе - единственный рядовой...
Родился Кондратьев в Полтаве, когда там еще жил Владимир Галактионович Короленко. После школы Вячеслав поступил в институт, но по так называемому Ворошиловскому призыву был взят в армию. Служил в железнодорожных войсках на Дальнем Востоке.
- Перед самой войной всех нас, кто имел за плечами десятилетку, направили в полковую школу. Общевоинскую подготовку там мне дали очень основательную. Кроме собственно эксплуатации железных дорог, мы интенсивно занимались тактикой, стрельбой, рукопашной, часто бегали длинные кроссы. В народе не зря говорят, что никакое знание за плечами зря не носится. Сущая правда. Солдатская наука впоследствии не раз спасала мне жизнь, когда пришлось воевать в пехоте.
С первых дней войны мы, молодые люди, воспитанные в духе преданности советской власти, стремились на фронт всей душой. Но только в марте 1942 года наша отдельная стрелковая бригада прибыла подо Ржев. Это было самое близкое от столицы место, где засели фашисты. Овсяниковское поле лежало под снегом. А по нему серыми комочками были разбросаны убитые. Те, кто поближе находились к нашим позициям, уже имели белый цвет, так как лежали в исподнем. На передовой не хватало одежды, приходилось раздевать мертвецов. Я об этом написал в «Сашке», а цензор убрал «излишнюю подробность»...
Забегая наперед, замечу, что тема цензурных ограничений в войну и после неё в наших с Кондратьевым беседах затрагивалась множество раз. Для него самого это был едва ли не самый болезненный вопрос. Он говорил: «Ещё Твардовский утверждал, что если какое-то явление жизни не отражено литературой, то его как бы и нет вовсе. Нашу насущную жизнь - тяжёлую, бедную, бесправную, с репрессиями и всевозможными перегибами - литература того времени не отражала. Она живописала в основном желаемое, а не действительное. И получалось, что нашей подлинной жизни словно и не существовало, а была лишь другая, мифическая жизнь из лозунгов и призывов. Впрочем, не только литература молчала о действительности - и мы сами, между собой, не говорили о подлинной жизни, это было табу. Любой откровенный разговор, любое недовольство являлись уголовно наказуемыми преступлениями – «антисоветскими поступками», то бишь антисоветской агитацией. Так и жили мы в двух мирах: свободно и счастливо на страницах газет, журналов, книг, фильмов и тяжело, временами трагично - в повседневности. Это фантасмагорическое существование продолжалось на протяжении стольких лет, что вошло в нашу кровь и плоть. Мифологизировано было не только настоящее, но прошлое».
Именно по совету Вячеслава Кондратьева я написал большое эссе «Тайна - ржавчина социализма или Секреты советской цензуры». Владимир Леонидович пристально ознакомился с моей рукописью, сделал по ней немало замечаний и около десяти страниц собственных добавлений. Более того - активно помогал мне пристроить работу в журнале «Новый мир». Эссе даже приняли к печати, но, к сожалению, не опубликовали не по нашей с ним вине. Знакомец Кондратьева, который в журнале «проталкивал» мой материал, уволился из редакции. (Много позже я опубликовал «Тайны…» в журнале «Ковчег» в том числе и как нашу совместную с Кондратьевым работу).
Писатель, повторяю, сам «болел» этой темой и потому щедро делился со мной своими соображениями, нисколько не заботясь о так называемом авторстве. Тем более что был непоколебимо уверен: распространенная в те постперестроечные годы аналитическая публицистика - не его стезя. Главной его заботой была художественная правда о минувшей войне. И об этом мы много переговорили.
- Я глубоко убежден, что ничего выдумывать о войне нельзя. Во-первых, потому что она давала такие случаи, которые и придумать-то невозможно. А, во-вторых, по-моему, безнравственно фантазировать в таком деле, как война. Поэтому я лично почти всегда пишу лишь на основе пережитых мною фактов, событий. В моих повестях практически нет никакого вымысла: даже маленькая деталь имеет документальное подтверждение. К примеру, Мария Петровна Разумихина, приютившая меня в своей избе, в первый же вечер принесла армейскую газету. Читаю отчеркнутую заметку, в которой говорится, что Виктор Разумихин, брат её, вступил в партию на пепелище родной деревни. Воевал, был ранен, попал в госпиталь, вернулся на фронт, а фронт - возле дома... Такое может придумать только жизнь. Я даже фамилий своих героев почти никогда не выдумываю. Называю подлинные имена. Почем? Зову оставшихся в живых ребят, с кем меня фронтовое лихолетье породнило. Но, похоже, некому уже меня услышать: за все годы только двух однополчан и разыскал...

Вообще я считаю, что настоящий писатель должен говорить только о своём поколении. Его он обязан знать до мелочей, если берется за перо. Почему литераторы моего возраста ничего не пишут о современной молодёжи? Очень трудно, да и невозможно это сделать. В глубине души очень надеюсь и верю, что мои книги помогут нынешней молодежи узнать правду о тяжелейшем для всего нашего народа времени, помогут кому-то стать чище, лучше, благороднее.
И не стану лукавить: от молодых, пишущих военную прозу, не жду откровений. Заведомо знаю, что она будет вторична, и ещё ни разу, к сожалению или к счастью, не ошибся в своих предположениях. Как думаешь, почему во многих театрах прошла пьеса Дударева "Рядовые", почему за неё так ухватились режиссёры? По одной простой причине: вся она основана на литературных реминисценциях, на хорошо изученных режиссерами ходах. Там все – вторично.
Не минула и меня эта участь. Взять фильм по повести "Сашка" Александра Сурина. Фронтовой быт режиссёр воспроизвел точно. И Андрей Ташков - Сашка, по-моему, попадание в яблочко. Но есть в фильме для меня странные вещи. Например, эффектно подана сцена пленения немца - и нарушилась правда жизни. Вторая натяжка случилась в любовной сцене Сашка - Зина. Броскостью и красивостью начисто снята вся духовность этого эпизода. Досадно это.
Берясь за труднейшую военную тему, режиссёры стараются привнести в неё свои собственные понятия о правде жизни, а они-то, понятия эти, далеки от самой жизни, вторичны, и поэтому зачастую наивны, даже примитивны. Возьми ты киносмерти, киноранения... Ох, как долго умирают на экране герои, как много говорят при этом, какие позы принимают перед тем, как упасть. А ведь воевавшие знают: удар пули в плечо валит человека с ног, в грудь - тем более. А в ином фильме, случается, смертельно раненный солдат и приподнимается, и переваливается в окоп, и ещё успевает произнести целую тираду. Утверждают: бывает, мол, правда жизни и правда искусства. Но кто видел, как умирают люди на войне, тот никогда не поверит в такую правду.
Ещё один расхожий штамп. Идет бой, а человек, находящийся возле раненого, перестает его вести и долго с ним разговаривает. И даже звуки сражения в это время становятся тише. Ерунда все это. В настоящей схватке всё, что ты можешь себе позволить, - помочь товарищу перевязаться, а потом вновь стреляешь. Бой ведь не прогулка.
О рукопашных схватках уже не говорю. Приглашение каскадеров на такие эпизоды всегда вызывают у фронтовиков улыбку. Настоящая рукопашная - это какой-то хаос, после которого почти ничего не помнишь, кроме удивления: неужели остался жив? Если честно, то большинство немцев были крупнее и натренированнее наших солдат. Их подвиг тем более ценен, и ни в каких приукрашиваниях он не нуждается.
Вообще всякое творчество о войне, по моему глубокому убеждению, - ответственейшая тема нашего искусства, и относиться к ней кое-как просто безнравственно. Я не понимаю, как может актёр, играющий солдата на войне, воссоздавая, строго говоря, своего отца, деда, не привести внешность свою в соответствие с тем временем, когда они сражались и гибли! Как можно играть величайшую народную трагедию без боли, без священного трепета! Ты, наверное, обратил внимание, что в фильме "Привет с фронта" из-за этой причины больше половины бойцов - ранены в голову: не желали стричься для эпизодических ролей - пришлось им бинтовать кудри. О театральных спектаклях я уже не говорю. Там таких примитивов и наивностей насмотришься, что и о действии порой забываешь. Не уступают в этом смысле актерам и актрисы. С таким макияжем лезут в кадр, что прямо диву даешься. Да, женщины и на той страшной войне оставались женщинами, но, кроме скромной опрятности, ничего себе больше не могли позволить. Они тоже ведь были солдатами, подчинялись строгой воинской дисциплине, которая кокетства не предусматривала.
...Честно скажу тебе: война почти перестала мне сниться. А вот светлые воспоминания о ней до сих пор меня не покидают. Война оказалась для нас самым главным делом нашего поколения. И тут ни убавить, ни прибавить. Тот чистый порыв любви к своей Отчизне, тот жертвенный накал и готовность отдать жизнь за неё незабываемы. Такого ощущения я не переживал больше никогда. Недавно разбирал архив, и мне попались мои же письма матери с Урала, где формировалась наша стрелковая бригада. Я абсолютно забыл всё, что писал маме. А оказалось, что довольно спокойно и обстоятельно готовил себя и родного человека к возможной своей смерти, писал, что погибнуть у стен родного города не страшно, что самое ведь главное - не допустить врага в Москву. И так далее, в таком же романтическом, но более-менее трезвом духе написаны практически все письма, потому что, прослужив два года, я уже понимал, что такое пехота, в которой мне доведется воевать, знал, как мало шансов остаться в живых. И потому готовил себя и мать к самому страшному. И удивила меня в этих старых письмах какая-то моя примиренность со смертью, готовность к ней. А был мне 21 год от роду... Разве ж такое забудешь? И наоборот, я, часто говоривший, что кошмар боев подо Ржевом никогда не забуду - увы, что-то уже начал призабывать…

Первая повесть Кондратьева открыла дорогу в печать другим его произведениям. За ней последовали повести «Борькины пути-дороги», «День победы в Чернове», «Отпуск по ранению», «Дорога в Бородухино», «Селижаровский тракт», «Житье-бытье», «Встречи на Сретенке», «Что было...», рассказы «На станции Свободной», «На сто пятом километре», «Овсянниковский овраг», «На поле овсянниковском», «Привет с фронта», «Знаменательная дата», «Мы подвигов, увы, не совершали», «Лихоборы», «Асин капитан», «Женька», «Поездка в Демяхи», «Не самый страшный день», «Гошка, бывший разведчик». В 1988 вышёл его роман «Красные ворота». Но мало кто знает, что Вячеслав Леонидович ещё сочинял стихи.
Вот начало и конец большого пророческого стихотворения «Деревни русские». «Деревни русские - чужие и родные!/ Я через двадцать лет иду вас брать опять.../ Вы снились мне - в пожарище и дыме,/ Деревни те, что не смогли мы взять./Мы брали вас раз двадцать и... не взяли.../ Деревни русские, какие вы сейчас?/ Засеяно ли поле, где ничком лежали/ И где остались многие из нас?/…Вы были первыми в моем пути военном/ И в памяти моей все двадцать лет живы/ Вот почему сейчас, в шестидесят первом/ Я к вам пришел... Но... где же вы?»

Или вот нестандартный пример кондратьевской любовной лирики – «Смертный» медальон». «Он выдан нам - черный, блестящий,/Похожий на футляр от губной помады.../ Впереди, значит, бой н а с т о я щ и й/ И хранить его крепко надо./ В нем - фамилия, кровь по Янскому,/ Возраст - двадцать коротких лет.../ Почему же в нем нет, не ясно мне,/ Графы для любимой нет?/ Ведь когда от земли отрываешься,/ Перебарывая страх и дрожь,/ Разве е ё не вспоминаешь, Разве е ё не зовешь?/ Разве не важно будет/ Людям потом узнать -/ Кого средь окопных буден/ Ты шел каждый день защищать?/И вот, не боясь последствий -/ Я ж не буду тогда живой -/ Я пишу... И да будет известно/ Имя т о й, что не стала женой...».
Как видим, Кондратьев начал писать задолго до «Сашки». Но тех же стихов, как и других вещей, никогда никому не предлагал. Говорил: «Я знаю их несовершенство. Но так выплеснулось, что ж теперь поделаешь». Возможно, не случись встречи с Константином Симоновым, Вячеслав Леонидович так бы и продолжал писать «в стол». Говорю же: чрезвычайно совестливым, щепетильным человеком был.

Почему он застрелился? Считается, что из-за неизлечимой болезни. Да, и в том числе. Но были и другие побудительные мотивы у этого удивительно тонкого, с обнажённой душой интеллигента, для которого идеалы не являли собой замшелых прописных истин. Он мне несколько раз говорил, например, о том, что очень даже понимает Юлию Друнину, рассчитавшуюся с жизнью именно в те похотливые ельцинские времена.
К решению спустить курок боевого пистолета, наверняка привело Кондратьева и упорное занятие литературой, которая становилась всё менее востребованная обществом. Как уже говорилось, Вячеслав Леонидович написал единственный роман «Красные ворота». Не самая могучая его работа. Он это понимал, но возмущался по другому поводу: роман прошёл никем не замеченный. В 1990 году Кондратьев публикует в «Юности» повесть «Этот сорок восьмой…», как оказалось последнее своё произведение. И вновь – стена молчания. А ему хотелось быть услышанным. Но кому нужна была литература в начале девяностых. Он и поэтому выстрелил…
Да что там говорить. Осенью 2010 года исполнилось 90 лет со дня рождения писателя. Хоть какое-то СМИ откликнулось на эту дату? Как бы не так. Меж тем, в лице Кондратьева мы имеем единственный пример солдата-писателя – высочайшая, пронзительная правда жизни.

Полковник в отставке Михаил Захарчук.
24 апреля 2020 г.

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
29 мая
пятница
2020

В этот день:

День военного автомобилиста

29 мая 1910 года в Петербурге была сформирована первая учебная авторота - центр подготовки военных водителей и автотехников, которая положила начало системе автотехнического обеспечения российской армии. В 2000 году в честь этого события приказом министра обороны РФ был учрежден День военного автомобилиста.

Из «штопора» - вышел!

29 мая 1891 года родился Константин Константинович АРЦЕУЛОВ (умер 18.03.1980), один из первых пилотов России. Впервые выполнил фигуру высшего пилотажа «штопор».

Из «штопора» - вышел!

29 мая 1891 года родился Константин Константинович АРЦЕУЛОВ (умер 18.03.1980), один из первых пилотов России. Впервые выполнил фигуру высшего пилотажа «штопор».

В дальнейшем эта фигура высшего пилотажа была включена в курс обучения лётчиков-истребителей, что расширило маневренные возможности самолёта в бою и уменьшило число жертв в авиации.

До первой мировой войны учился в Морском кадетском корпусе (1906—1908), затем работал на авиационном заводе С. Щетинина в Петербурге, одновременно занимался в лётной школе. На планёрах собственной конструкции поднимался в воздух. В 1911 году получил диплом пилота-авиатора. В 1912 году — инструктор в Севастопольском аэроклубе.

Участник 1-й мировой войны, служил в 18-м корпусном авиационном отряде, совершил около 200 разведывательных полётов. С 1916 года лётчик 8-го истребительного авиационного отряда, успешно провёл 18 воздушных боёв. Осенью 1916 года Арцеулов впервые в истории русской авиации намеренно ввёл самолёт в штопор и вывел его из этого состояния. В дальнейшем эта фигура высшего пилотажа была включена в курс обучения лётчиков-истребителей, что расширило маневренные возможности самолёта в бою и уменьшило число жертв в авиации.

Конструктор и испытатель вертолетов Алексей Черемухин

29 мая 1895 года родился Алексей Михайлович ЧЕРЁМУХИН (умер 19.08.1958), конструктор и испытатель первых советских вертолетов.

Конструктор и испытатель вертолетов Алексей Черемухин

29 мая 1895 года родился Алексей Михайлович ЧЕРЁМУХИН (умер 19.08.1958), конструктор и испытатель первых советских вертолетов.

Когда началась Первая мировая война, Алексей Черёмухин поступил вольноопределяющимся в 13-й авиационный отряд в действующей армии. В июне 1915 года был направлен в школу авиации Императорского Московского общества воздухоплавания, по окончании которой был направлен на юго-западный фронт в 4-й Сибирский корпусной авиационный отряд. Всего до конца войны им было выполнено 140 боевых вылетов, связанных с разведкой, корректировкой огня и истребительным прикрытием.

После Октябрьской революции участвовал в организации Центрального аэрогидродинамического института и в проектировании двухмоторного триплана КОМТА (1922—1923) и пассажирского самолета АК-1 (1922—1924). В 1927 году ему было поручено руководство работами ЦАГИ по винтовым аппаратам (геликоптерам и автожирам): он стал руководителем «геликоптерной группы». Результатом работы этой группы стал аппарат ЦАГИ-1ЭА, совершивший свой первый полёт в сентябре 1930 года. А. М. Черёмухин не только проектировал и строил первый советский геликоптёр, но и испытывал его; 14 августа 1932 года А. М. Черёмухин установил на нём мировой рекорд высоты полёта — 605 м.

Министр путей

29 мая 1993 года умер Иван Владимирович КОВАЛЁВ, нарком (1944—46) и министр путей сообщения СССР (1946—48), генерал-лейтенант. С июля 1941 и до конца войны он руководил Управлением военных сообщений Красной Армии.

Министр путей

29 мая 1993 года умер Иван Владимирович КОВАЛЁВ, нарком (1944—46) и министр путей сообщения СССР (1946—48), генерал-лейтенант. С июля 1941 и до конца войны он руководил Управлением военных сообщений Красной Армии.

Благодаря ему в начале войны были сохранены железнодорожные войска, а в ее конце не совершен необдуманный переход на западноевропейскую колею.

Обмен информацией

Если у вас есть какое-либо произведение, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы его опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Добавить произведение