RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Сердечные люди
13 июня 2017 г.

Сердечные люди

Как часто нам не хватает теплоты и человечности во взаимоотношениях. Но если присмотреться, вокруг немало добрых примеров.
Соединенные штаты антихриста
7 февраля 2015 г.

Соединенные штаты антихриста

Православный взгляд на противостояние России и Запада: не долго музыка играла, не долго фраер танцевал
«Дело Тухачевского»: рассекреченные документы
11 июня 2013 г.

«Дело Тухачевского»: рассекреченные документы

Сталин, готовясь к тяжелейшей схватке с европейским фашизмом, в 1937 году начал чистку Красной Армии от «пятой колонны»
Люди — выродки - нелюди
14 марта 2015 г.

Люди — выродки - нелюди

Такая зловещая цепочка, не свойственная развитию человека, становится едва ли не символом нашего времени. Почему?
Актёр былинной силы
8 февраля 2015 г.

Актёр былинной силы

9 февраля 2015 года - 100 лет со дня рождения Бориса Федоровича Андреева
Главная » Читальный зал » Сокровенные смыслы легендарной баллады

Сокровенные смыслы легендарной баллады

6 июня — День всенародной памяти Александра Сергеевича Пушкина

Публикуем исследование литературоведа Петра Ткаченко «Песнь о вещем Олеге» как памятник русского самосознания».
Сокровенные смыслы легендарной баллады

Если бы я писал привычное, стереотипное литературоведение, какое преобладает у нас издавна, я назвал бы эти размышления, скажем, так: «Образ коня в русском самосознании», и в частности – в литературе. При этом по непременным условиям и этикету такого литературоведения обязательно постарался бы охватить, так сказать, всю полноту вопроса, аккуратно сославшись на каждого автора, когда-либо этой темы касавшегося, ибо полнота охвата темы по канонам такого литературоведения и является зачастую, кажется, основным признаком научности. При этом новизна взгляда вроде бы и необязательна…
Но, уважительно относясь к традиционным филологическим изысканиям, так как они действительно многое дают и на многие мысли наводят, я, тем не менее, пишу литературоведение нетрадиционное, непривычное, не то, где демонстративная полнота охвата темы составляет единственную цель предпринимаемого труда и где образной природе литературы и духовной природе человека, которые, собственно и призваны объяснять литературоведение и критика, переводя их на язык обыденной логики, по сути, не находится места… Более того, именно образная природа литературы по условиям такого социального, преобладающего у нас литературоведения, выставляется не непременным её условием, а недостатком, мешающим её объяснению. А потому классики русской литературы, по такой логике, вечно «ошибаются», вечно чего-то «недопонимают» не в пример их «прогрессивным» толкователям. На самом деле, классики «ошибаются» лишь потому, что полнотой постижения жизни и многомерностью художественной мысли не вмещаются в те куцые стереотипы, в которые уверовали их идеологизированные толкователи.
Так происходит, видимо, и потому, что приверженцы традиционного литературоведения заранее знают ответы на задаваемые ими вопросы. Я же и сам пока не знаю, в какие сферы народного самосознания заведёт меня избранная тема, так как цель моего писания – не поведать читателю то, что мне открылось, но, прежде всего самому разобраться в тех понятиях, которые не соответствуют истине, не смотря ни на какую их расхожесть.
У нас ведь ещё со времён неистового и самонадеянного Белинского повелось, что критика должна быть непременно и обязательно обзорной и публицистической, а ещё более – социальной. То есть якобы разрешающей некие злободневные вопросы жизни, к чему литература не призвана в принципе по самой своей природе, как выразительница души человеческой и народного самосознания. Такого утилитарного предназначения литература просто не имеет. Во всяком случае – это далеко не основное её свойство. И этот, внешне вроде бы самый кратчайший и эффективный по воздействию на читателя путь, оказывается на деле самым длинным, самым окольным, заводящим человека в глухие тупики позитивизма и материализма, вульгарного социологизма и бездуховности. Поистине всё тут свершается по Евангельской мудрости: «Многие же будут первые последними, а последние первыми» (Евангелие от Матфея, 19-30).
Тут кроется основная подмена понятий, происшедшая в русской литературе, что позволяло Александру Блоку с полным правом судить столь строго Белинского в статьях об Аполлоне Григорьеве, который, безусловно, представлял альтернативу в русской литературе и общественной мысли тому социальному направлению, которое было навязано довольно бесцеремонно под водительством Белинского. Разумеется, из самых лучших побуждений. Это давало право Блоку столь резко отозваться о Белинском в дневнике: «Пришли Белинские и сказали, что Грибоедов и Гоголь «осмеяли»… Отсюда – начало порчи русского сознания – языка, подлинной морали, религиозного сознания, понятия об искусстве, вплоть до мелочи – полного убийства вкуса» (11 февраля 1913 г.) Почему такая порча все-таки произошла, в результате каких соблазнов, и к каким трагическим для народа последствиям неизбежно привела – тема отдельного, более обстоятельного разбирательства. Теперь же важно отметить то, что она имеет давнюю историю и вовсе не была явлением только двадцатого века, советского периода истории. Скорее, сам этот трагический период нашей истории стал неизбежным следствием этой порчи русского сознания, если, как и должно, иметь в виду, что всё, происходящее в жизни, прежде всего, происходит в сознании и душе человеческой.
И хотя такая предвзятая социальная установка в литературе, опрометчиво запущенная в общественное сознание, никогда не приводила к разрешению этих самых вопросов жизни, а наоборот заводила литературу в дебри позитивизма, материализма и вульгарного социологизма, отрицая образную природу её, а стало быть, оскопляя всё многообразие жизни, пример и стереотип обзорной критики стал удивительно заразительным. И даже теперь, когда литературно-художественный процесс оказался разрушенным, а литература сведена на уровень пресловутого шоу-бизнеса, по старой привычке всё ещё пишутся литературно-критические обзоры, несмотря на то, что почти ничего, из обозреваемых книг и произведений, до читателя не доходит. То есть, такие обзоры пишутся в пустоту, хотя, безусловно, и имеют какое-то информационное значение. Но мы-то говорим о понимании и толковании литературы, а не информации о ней, так как сам факт публикации в наше время зачастую не имеет никакого культурного значения. Естественно, что такие обзоры пишутся зачастую с душком позитивизма и социальности, ибо к этому как бы сам их жанр обязывает.
Казалось бы, что, пережив такой страшный лукавый идеологический двадцатый век, трагедии которого в иной, конечно, форме, но имеющие всё ту же природу, продолжились и в нашем веке, литературоведение и критика займутся, наконец, самосознанием народа и духовной природой человека, то есть собственно предметом самой литературы. Увы, всё так же пишутся социологические обзоры, в которых образная природа литературы, то есть её основная, ничем не заменимая особенность, по сути, не предусматривается…
Между тем, как обращение к образу, как наиболее полному и общему постижению вещей этого мира свойственно человеку изначально. Не благозвучия слога ради и украшательства текста, как были поняты образность и художественность в наше «цивилизованное» время, а именно для постижения сути вещей этого мира и тайны человеческого бытия. Вспомним евангельскую мудрость: «И приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им? Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Царства Небесного, а им не дано… Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат и не разумеют» (Евангелие от Матфея, 30, 10-13). Или – в «Молении Даниила Заточника»: «Да раскрою в притчах загадки мои». То есть к образности люди изначально прибегали потому, что с помощью неё можно было достичь того, чего невозможно было достичь другими формами сознания, – из-за её так сказать универсальности и ничем не заменимости. Но, к сожалению, наше позитивистское сознание и самой притче придает значение не иносказательное и образное, а поучительное и дидактическое (см. «Притчи». М., «Мирос», 1994 г.) Образный – это не только иносказательный и окольный, но, прежде всего сущностный, вбирающий в себя главное содержание. Ведь само слово образ происходит от – резать (М. Фасмер), обрезать, и надо полагать, удаляя все лишнее, оставляя лишь основное. Образ – значит вещь подлинная, истинная, достойная подражания. Отсюда – образец, служащий эталоном и мерилом.

Отсюда так же происходит и – образованный, образование. То есть первоначальное значение слова образованный значило мыслящий образами. Подозреваю, что слово безобразный, как некрасивый, неприглядный, уродливый происходит от – без образный… Ну, и главным подтверждением огромного значения образного мышления в русском самосознании является то, что иконы у нас называются образами.
Можно сказать, что образное мышление является вершинным проявлением самопознания человека. И свойственно оно человеку искони, так как ни одна из философий не в силах объяснить ход истории до конца и тайну человеческого бытия. А потому уклонение от образности, вытеснение её из общественного сознания, является верным признаком общего упадка жизни, сопровождаемого риторикой о прогрессе, предполагающем конечное познание жизни, то есть её обессмысливание и катастрофический перерыв в её постепенности. И действительно в последующем это основное значение понятия и слова подвергается подмене. Образ уже понимается всего лишь как внешний вид, очертание. То есть, слово искажается на прямо противоположное значение – вместо главного, сущностного, оно понимается как внешнее. По логике первоначального значения как раз то, что подлежало удалению и «обрезанию», как второстепенное, становится главным…
Этот малый экскурс в этимологию слова образ совершенно необходим для понимания дальнейшего повествования. Тем более что у нас, сложилось, довольно странное соотношение искусства и жизни. И хотя понятно, что «где нет жизни, там не может быть художества» (Н. Страхов), у нас издавна и последовательно жизнь противопоставляется искусству, то есть образному мышлению, без которого постижение человеческого бытия немыслимо, и которое, просто подавляется и вытесняется «самой жизнью», что сопровождается демагогией об «искусстве для искусства», понятием абсолютно невразумительным, не имеющем предмета обозначения, то есть, говоря современным языком, – виртуальным…
Образная природа литературы с ее стремлением к идеалу, а значит и «несоответствие» ее самой жизни попадает в поле спекуляций. Мол, по причине именно своей образной природы литература не постигает жизнь, а стало быть, зачем нужна такая литература, нужна другая – нигилистическая, обличительная, социальная, выливающая на читателей ушаты помоев. Это якобы и есть «правда». Вот нехитрая логика вытеснения подлинной литературы из общественного сознания. Помимо финансового, «рыночного» механизма.

Александр Блок писал о том, что дело поэта – совершенно «несоизмеримо с порядком внешнего мира» и что возникают вопросы о проклятии искусства, о «возвращении к жизни». Но как понятно, только в такой «противопоставленности» жизни и поэзии, а не в безоговорочном их «слиянии» поэзия и может существовать и выполнять своё предназначение духовного просветления людей. Других же каких-то утилитарных или социальных задач, вопреки всем настойчивым и бесконечным утверждениям, у неё просто нет. Если же ей всё-таки навязываются «практические вопросы», ей не свойственные, она просто уходит из этого мира, оставляя человека теперь уже не терзаться над неизбежными вопросами бытия, а, погружая его в болезненное духовно-мировоззренческое состояние, которое, как правило, заводит человека в духовное и мировоззренческое сектантство, в так сказать светскую ересь, под которой, я понимаю отступление от правосознания вообще и которая, мало чем отличается от ереси церковной.
Приходится отвлекаться, чтобы уточнять основные смыслы, так как они в нашем современном языке и сознании подвержены искажению. Тем более, что это имеет прямое отношение к теме моих размышлений – прочтению баллады А.С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге».
Так слово ересь толкуется в словарях русского языка, как религиозное течение, противоречащее церковным догматам. В то время, как это преднамеренное и сознательное отступление от ясно выраженных и общепринятых догматов и веры вообще. В том-то и дело, что еретики не создавали и не создают какого-то своего религиозного учения или течения, но разрушают ту веру, которая исповедуется в народе. В этом и состоит мировоззренческий и психологический, антисистемный феномен ереси. Но, как видим, в понимании его произошла подмена.
Как это ни странно, даже богословы, христианские мыслители не только не точно определяли ересь, но порой прямо противоположно её сути. Передо мной – основательный трактат, дающий характеристику ереси и её отличие от раскола – «Наставление правильно состязаться с раскольниками». (Сочиненное в Рязанской семинарии по предписанию покойного Преосвященного Семиона, епископа Рязанского и Шацкого, М., 1839 г.): «Ересь (выбор, своемыслие) состоит в таких погрешностях, кои главнейшим веры членам не только не согласны, но и защищаемы притом бывают с непреоборимою упорностью… Ересь есть слово греческое, значит в сем смысле самомнений выбор вновь догмата одного или многих к верованию».
Как видим из этого труда, ересь толкуется как выбор нового догмата, каковым она не является, ибо выступает против всякого догмата. И этимология, первоначальное значение слова не даёт никаких оснований так же понимать её и в дальнейшем, что противоречит сути ереси. Ещё преподобный Иосиф Волоцкий определял ересь однозначно как отступничество от веры, а вовсе не её выбор. О выборе нового догмата можно говорить лишь в отношении человека принимающего новую веру, переходящего из одной веры в другую, что на личностном уровне тоже небезопасно для духовного здоровья человека и равносильно переливанию крови, не подходящей по группе…

Другое дело, что сильные умы человеческие с давних времен ставили христианское учение, данное как богооткровенное, на один уровень с философскими доктринами, что приводило к рационализму и как следствие к материализму, к отрицанию духовной природы человека. Но это уже не ересь, а уклонение в эволюционистскую, цивилизационную модель развития. И пройдёт немало времени, прежде чем осознается, что вера и наука, как, впрочем, и искусство не находятся в альтернативном, взаимоисключающем положении.
Отрицание же догмата неизбежно влечет за собой утилитарный подход к религии, приспособленный к земным нуждам жизни; отождествление нравственности всего лишь с правилами поведения, отрицая главное: весь многообразный спектр религии – метафизический, мистический и обрядовый.

Эти смыслы необходимо оговаривать, иначе всякий маргинал, будь то на церковном или на светском поприще, разрушающий иерархию ценностей общества так или иначе получает оправдание… Эти предварительные уточнения совершенно необходимы для моего дальнейшего повествования.
Итак – образ коня в русском самосознании и в частности в литературе. Изначальная жизнь человека с конём выработали в его душе и сознании многогранный образ, далеко не сводящийся к бытовым реалиям и соответствиям. Да и не только в русском самосознании. В традиционных эпосах, пожалуй, всех народов есть этот образ (к примеру, см. Р.С. Липец, «Образы батыра и его коня в тюрко-монгольском эпосе», М., «Наука», 1984 г.) Но мы все-таки говорим о русском самосознании. И здесь есть свои особенности этого традиционного для многих народов образа.
Надо сказать, что эпические образы в народном самосознании и культуре обладают таким загадочным свойством, что, созданное на определенном этапе народного развития, не отмирает в последующие времена, не является чем-то архаическим, но остается живой реальностью. Прошлое здесь не отменяется и не заслоняется последующим, как в пресловутой эволюционистской «цивилизационной» теории, к сожалению, всё ещё торжествующей. Это относится к былинам, народным сказкам, пословицам, многим эпическим песням, которые, так сказать, не воспроизводятся, вновь не пишутся, а создаются однажды и на все времена… В дальнейшем они могут или сохраняться, тем самым оберегая культурный код народа, или – искажаться. А потому мы можем вослед за Ф. Буслаевым сказать о том, что следует выставлять «народную поэзию в её настоящем свете, как постоянное, ни от каких случайностей независящее выражение мышления, впечатлений и чувствований народа». («Исторические очерки русской народной словесности и искусства», Санкт-Петербург, 1861 г.) Именно по этой причине на людях культуры лежит огромная ответственность за благополучие народа, так как всякая иная жизнь народа – (хозяйственная, социальная и т.д.), напрямую зависит от его духовно-мировоззренческого состояния, ибо в начале было слово… Но, к сожалению, русская народная культура и народное самосознание искажаются постоянно и методически, – неосознанно и злонамеренно, что сути дела не меняет. Все народное зачастую представляется как нечто архаическое, отжившее, лубочное, что не только не может пробудить к нему любовь в новых поколениях, а разве что вызвать отвращение.

Наглядным примером такого искажения эпического образа является, к примеру, известная пословица украинского происхождения, вошедшая в русское самосознание, к сожалению, в искажённом виде: «На Тоби, Боже, шо мини нэ гожэ». То есть на Тебе, Боже, то, что мне не нужно. Странное все-таки действо, отдающее душком откровенного атеизма. На самом деле в пословице говорится не о Боге, а о небоге, то есть нищем: «На тоби нэбожэ, шо мини нэ гожэ»…
Такой природой эпических образов объясняется тот, на первый взгляд необъяснимый и поразительный факт, что образ коня присутствует в поэзии даже тогда, когда люди перестали с ним общаться так, как в былые времена, когда и лошадей-то почти не осталось, разве что в спортивных секциях и клубах, да на ипподромах…
Конь – самое близкое воину существо, даже, кажется, ближе, чем товарищ-односум, с которым он делит все тяготы службы и войны. Раненый, умирающий на поле брани воин в народных песнях обращается именно к коню, именно ему поверяет свою последнюю волю, то есть завещание. Причём, это обращение исполнено глубокой эпичности – сравнения битвы со свадьбой, уходящей в немыслимые дали народного самосознания и имеющего свои причины и объяснения. Вот только один пример такого обращения умирающего воина к своему коню:

Ты беги, мой конёк, к отцу-матери,

Молодой жене скажи, что женился на другой.

А женила меня шашка вострая,

Ой, как невестой была пуля быстрая.

А в зятья приняла мать сыра-земля.

В связи с этим традиционным поэтическим образом, можно с большой долей достоверности предположить, что известная и популярная, в особенности на Дону, песня «Чёрный ворон», является искажением более ранних эпических песен. В самом деле, ворон – зловещий образ в народной поэзии, выклевывающий очи, павшему воину. Нет никакой логики и поэтической последовательности в том, что, умирающий воин поверяет свою последнюю волю именно ему:

Отнеси платок кровавый

Милой любушке моей.

Ты скажи: она свободна,

Я женился на другой.

 

Взял невесту тиху-скромну

В чистом поле под кустом.

Обвенчальна была сваха –

Сабля вострая моя.

Есть все основания предполагать, что традиционное обращение к коню в этой песне подменено обращением к ворону. Ведь ворон со времен давних обозначает не только цвет, но непременно имеет значение зловещее и отрицательное для человека. К примеру: «Яко ночные вранове не обретаемся, сдавляемы грехом смертным» (Словарь древнерусского языка, т.I., М., «Русский язык», 1988). А потому вполне допустимо сблизить слово ворон, вран со словом вороп – налёт, нападение, грабёж, добыча. (М. Фасмер). В любом случае умирающему воину доверять свою последнюю волю такому образу нет никакого смысла и значения. Зачем же доверять её тому, кем она по враждебности к воину не будет исполнена?.. Это никак не вяжется с той любовью к коню и ненавистью к ворону, которые проходят через всё народное поэтическое творчество.
А. Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» приводит многие верования и приметы, связанные с конем: «Следы древнего обожания лошадей замечаются в тех целебных и охранительных свойствах, которые приписаны им наравне с весенним дождем и наговорной ключевой водою (т.е. водою, в которую брошен горячий угль – эмблема молнии). Так в наших деревнях больных умывают водою, которую не допила из ведра лошадь; в Пензенской губ. собирают обсекаемые в кузнях лошадиные копыта, пережигают на огне и дают нюхать больным лихорадкою; в других местах под изголовье страдающего лихорадкою кладут конский череп…».
И что примечательно, верования эти связаны уже не только собственно с конем, но и памятью о нем: «Германцы, желая отвратить от дома опустошительное действие грозы и другие несчастия, ставили на шестах и на верху изб конские головы с разинутыми пастями, обращенными в ту сторону, откуда ожидали беду… Известен также обычай прибивать на порогах подкову, как средство, предохраняющее границы дома от вторжения нечистой силы…».
Можно сказать, что, как в Индии священною почитается корова, так в народах славянских священной почитается лошадь.
Свой мир, свое жилище человек не мыслил без коня. Именно поэтому верхний брус на кровле избы называется коньком, который даже венчался резной лошадиной головой, как верование в охранительную силу коня. Сергей Есенин в своей известной фольклорной статье «Ключи Марии» увидел в этом, видимо, в духе своего времени, не вечно живущее верование, а некую устремлённость русского человека, склонность к путешествиям, что, конечно же, не отражало смысла этого глубокого символа. Эта красивая догадка далека от истинного значения образа: «Конь как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии есть знак устремления, но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя свою хату под ним колеснице».
Как видим, значение конька на крыше избы разгадано поэтом не только не точно, а прямо противоположно: то, что выражало оседлость свойственную русскому человеку выдано за склонность к кочеванию и бродяжничеству… Различие, что и говорить, существенное… Может быть, действительно это – некое общее состояние, возникающее в народе, которое прозревают, прежде всего, поэты: «Мировое началось во мгле кочевье…» (М. Цветаева).
Но удивительно, что, несмотря на все искажения и уклонения, обычаи и поверья, связанные с конём и подковой, сохраняются очень стойко вплоть до сегодняшнего дня. Так человек, прибивающий подкову на борт своего грузовика «на счастье» не думает и не должен думать в тех понятиях, которыми оперируем мы в целях эмпирических. Он «угадывает» эту взаимосвязь интуитивно. Так и должно быть, и никак не иначе.

Преемственность и традиция осуществляется именно на этом интуитивном, подсознательном уровне, а не на рефлективном, мыслительном, способном завести человека куда угодно.
Поверья и обычаи, связанные с подковой, сохранялись не только на бытовом уровне, в среде народа, но и в верховной власти. В связи с этим поразительным был обычай во время коронации русских царей. Во всяком случае, сохранилось описание коронации Павла I в 1797 году с таким обычаем. Лошадь царя, красавица Помона для коронационного торжества была подкована серебряными подковами из одного самородка серебра. При этом каждая подкова прикреплялась всего несколькими гвоздями с таким расчетом, чтобы при подъезде царя к Спасским воротам Кремля лошадь теряла одну подкову за другой на счастье народное. Счастливцы, кому это удавалось, поднимали эти царские подковы. Говорят, что одна из таких подков до революции прошлого века хранилась в музее Конюшенного ведомства… Стойкость этих поверий и обычаев, безусловно, свидетельствовала о том, что конь присутствовал в народном самосознании как некий символический и магический образ. Именно в таком значении образ коня и присутствует в русской литературе вплоть до сегодняшнего дня.
В стихах Александра Блока и, в частности в его цикле «На поле Куликовом», имеющем, как понятно, далеко не только историческое значение, кони символизируют ту народную творческую стихию, ничем не управляемую, живущую по своим незримым законам, вне которой благополучной народной жизни не бывает:
Умчались, пропали без вести

Степных кобылиц табуны,

Развязаны дикие страсти

Страницы:   1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13  »

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
6 июля
понедельник
2020

В этот день:

Воздушный ас Сергей Грицевец

6 июля 1909 года родился Сергей Иванович Грицевец (погиб 16.11. 1939), лётчик-истребитель, дважды Герой Советского Союза. В воздушных боях над Испанией и Халхин-Голом сбил 40 самолетов противника.

Воздушный ас Сергей Грицевец

6 июля 1909 года родился Сергей Иванович Грицевец (погиб 16.11. 1939), лётчик-истребитель, дважды Герой Советского Союза. В воздушных боях над Испанией и Халхин-Голом сбил 40 самолетов противника.

 Грицевец погиб 16 сентября 1939 года во время военных учений РККА на аэродроме Болбасово, рядом с Оршей, когда его самолет был протаранен самолётом другого лётчика во время руления перед взлётом.

Рождение СССР

6 июля 1923 года официально вступили в силу решение о создании СССР и Конституция СССР. Созданы Совет Народных Комиссаров СССР (Правительство) и наркоматы (министерства).

Рождение СССР

6 июля 1923 года официально вступили в силу решение о создании СССР и Конституция СССР. Созданы Совет Народных Комиссаров СССР (Правительство) и наркоматы (министерства).

29 декабря 1922 года состоялась конференция полномочных представителей делегаций независимых республик России, Украины, Белоруссии и Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики, объединявшей Азербайджанскую ССР, Армянскую ССР, Грузинскую ССР. Она одобрила проекты Декларации и Договора об образовании СССР. 30 декабря 1922 года открылся I съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик, который юридически оформил образование СССР, утвердил Декларацию об образовании СССР и Договор об образовании СССР, доклад о которых сделал на съезде И.В. Сталин. Съездом также были проведены выборы Центральной избирательной комиссии СССР. 6 июля 1923 года решение о создании СССР вступило в силу, тогда же Центральной избирательной комиссией было образовано первое правительство страны. Его возглавил В. И. Ленин, а первыми субъектами СССР стали четыре союзные республики: РСФСР, УССР, БССР и ЗСФСР, которые в дальнейшем пополнялись новыми субъектами. Первой союзной Конституцией стал документ, принятый Центральной избирательной комиссией 6 июля 1923 года и единогласно утверждённый 31 января 1924 года II Всесоюзным съездом Советов СССР.

Арктическая экспедиция ледокола «Садко»

6 июля 1935 года ледокол «Садко» начал первую советскую арктическую высокоширотную экспедицию под руководством Г. А. Ушакова в целях исследования глубоководных районов Арктического бассейна (6 июля — 27 сентября). Установлен мировой рекорд свободного плавания за Полярным кругом (82°4’с.ш.). Открыт остров Ушакова.

Обмен информацией

Если у вас есть какое-либо произведение, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы его опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Добавить произведение