RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Слава Победителям!
9 мая 2020 г.

Слава Победителям!

Стихи, посвященные тем, благодаря кому жива наша Родина и живы мы все...
Убивают русскую песню
21 октября 2019 г.

Убивают русскую песню

А значит - убивают душу нашего народа
Путь к Богу Жанны Бичевской
12 февраля 2020 г.

Путь к Богу Жанны Бичевской

К 50-летию творческой деятельности выдающейся русской певицы
Лекарство от страха
12 октября 2019 г.

Лекарство от страха

Почему с таким упорством Америка и Европа перекраивают историю Второй Мировой войны?
Новые Воины
21 июня 2020 г.

Новые Воины

В годовщину начала Великой Отечественной войны публикуем подборку стихотворений постоянного автора и друга РГК Игоря Дмитриевича Гревцева из его книги «Детское сердце»
Главная » Литературная гостиная поэта Игоря Гревцева » Как создаются стихи

Как создаются стихи

Известный московский поэт, большой друг и постоянный автор «Российского героического календаря» Игорь Дмитриевич ГРЕВЦЕВ рассказывает о мистике Поэзии

С ним беседует главный редактор газеты «Дари добро» Михаил Алекссевич Дмитрук
Как создаются стихи

Я давно собираю подтверждения истинности Православной веры. Мне предоставляли их учёные, инженеры, медики, педагоги, военные. Но я никак не ожидал получить такие подтверждения от поэта, потому что всегда сомневался в спасительности поэтического творчества. Слишком много искушений ожидает стихотворца, и надо стать Святителем Филаретом (Дроздовым), чтобы писать стихи с пользой для души. Но, слава Богу, я встретил поэта-мирянина, который развеял мои сомнения.


- Дорогой поэт наш, Игорь Дмитриевич ГРЕВЦЕВ! Поделись, пожалуйста, с нами секретами творчества. Расскажи, как ты пишешь свои стихи?
- Честно говоря, я не люблю это слово: «пишешь». Стихи не пишутся – стихи записываются. Если это действительно стихи, а не зарифмованные собственные рассуждения. Я для себя давно это сформулировал и всем это говорю. Поэт, если это настоящий поэт – он работает как приёмник ультракоротких волн.
- Каких-каких волн?
- Ультракоротких. Это когда чуть-чуть сбил в сторону волну, и она тут же теряется. Главная задача поэта: когда пошёл вот этот творческий поток – поймать и удержать его. Записалась строка, и ты опять слушаешь поток. Вдруг появляется другая строка, и ты вставляешь её - как в пазлах, чтоб никаких зазоров не было.
- Как это?
- Вот родилась предыдущая строка и рождается последующая - раз, она не ложится. Всё вроде хорошо, всё вроде правильно, но она не родная, она не та. И ты ловишь другую строчку.
- Откуда «ловишь», где «плавает» эта строка?
- Это я понял давно. Дело в том, что все стихи – они уже написаны.
- Кем, где?!
- Они уже Господом созданы. Если это именно Поэзия – а не то, что делают графоманы. Все настоящие стихи уже созданы. Поэт лишь авторучка в руках Божиих, его задача вот это выслушать и записать. Стихи уже есть, они готовы, они записаны. Но таким языком, который обычному человеку непонятен. Задача поэта – «поймать» во Вселенной стихотворение, переложить его на человеческий язык и записать. Потому что, на самом деле поэт, когда начинает писать стихотворение, - именно поэт - он никогда не знает, о чём оно будет, и никогда не знает, чем оно закончится. Вот появляется строка, к ней вдруг «поймалась» вторая, третья, четвёртая. А что дальше будет – он не знает. Во всяком случае, у меня стихи вот так и записывались.
Практически все последние стихи родились у храма. Цикл в тысячу стихотворений, которые я уже уничтожить не смогу…
- Что означает «не смогу»: другие стихотворения ты уничтожал?
- Я три раза уже сжигал все свои рукописи.
- И они безвозвратно утеряны?
- Да, раз они сгорели.
- Почему же ты их сжёг?
- Потому, что я чувствовал: всё это не то. Казалось бы, хорошие стихи, нормальные, а я не решался их публиковать. Мне ещё в начале девяностых предлагали в Союз Писателей вступить. Я отказался. Я тогда учился в Литинституте, и мне говорили: «Игорь, ну, почему? У тебя же стихи не хуже, чем у других?». А я говорил: «В том-то и дело, что не хуже, - такие же. А зачем ещё один такой же, каких уже десятки тысяч?»
Я чувствовал: «Не то, ну, не то». Да, стихи были хорошие, но не было у них своего лица.
- Не было искры Божьей?
- Нет, она была – искра Божия. Не было лица.

- Лица твоего?
- Не моего. Не было лица Поэзии. Оно совершенно отличается от лица поэта. Когда поэт выходит на уровень Поэзии, его стихи всегда лучше, чем он сам. Ему приходится до них дорастать.
- Ты имеешь в виду, не только по биографии, но и по качеству?
- По внутреннему качеству. Они лучше, намного лучше меня. Они чище, они умнее.
- Как будто не ты написал эти стихи?
- Да. Вообще поэты делятся на две категории. Это поэты, которые пишут от себя и о себе. И поэты – милостью Божьей: это те, которые записывают стихи. Как правило, по стихам настоящего поэта его биографию составить нельзя.
- В смысле – твоя биография более тусклая, чем у твоих героев?
- Нет, я не скажу, что она более тусклая. Просто в моих стихах присутствуют другие люди. Я как актёр играю роли других людей, которые лучше меня.

Вдруг, ни с того ни с сего, я начинаю видеть другого человека. Я становлюсь этим другим человеком. Я начинаю проживать его жизнь. Я как бы вхожу в его душу, смотрю его глазами, переживаю, как он. И вот, когда я становлюсь этим другим человеком, я как бы преображаюсь. И через этого другого человека начинает записываться его жизнь, его видение окружающей действительности.

Ну, как у Высоцкого: когда он писал о войне, все думали, что он бывший фронтовик; писал о горах – думали, что он альпинист, и т. д. Вот то же самое происходило и со мной. Объяснить это невозможно.
- А ты не боишься впускать в свою душу чужую личность, которая на время вытесняет твою собственную?
Был такой учёный Евсей Яковлевич Мейлицев. Его увлечением было автоматическое письмо. Он как бы входил в образ Льва Николаевича Толстого и начинал писать от его имени очень интересные мысли. Я прочитал все работы классика – литературные, философские, богословские - и даже дипломную написал о его педагогике. Могу свидетельствовать: Мейлицев и вправду писал как Толстой – его стиль, манера и даже почерк.
Но мы знаем, что Лев Толстой был анафематствован за его религиозные писания, которые было признаны ересью. То есть, Церковь свидетельствовала, что он впал в заблуждение и отошёл от Неё. В свою очередь писатель завещал, чтобы его не отпевали и похоронили не на кладбище, а на краю оврага. Я был на его могиле и смотрел от неё в овраг – жуткое впечатление, какое-то искривление пространства, космическое одиночество.
Похоже, что такой страшной стала неприкаянная душа великого писателя. Однажды она привиделась одной благочестивой старушке и страшно её напугала. На вопрос, кто ты, злой старик с растрёпанной бородой прорычал: «Лев Толстой», - и стал говорить разные гадости. Старушка рассказала об этом на исповеди – батюшка спросил: «А ты знаешь, кто такой Лев Толстой?» - «Нет», - ответила она и очень удивилась, что такой богохульник был великим писателем.

Евсей Яковлевич был невоцерковлённым человеком, он не понимал, какая опасность ему грозит, и с радостью позволял «Льву Николаевичу» говорить ему свои мысли, водить его рукой. То есть он позволял вселяться в себя неприкаянной душе или бесу, притворявшимся Толстым. И это духовное существо жило в нём, становилось его второй личностью…

А ты, Игорь, не боишься, что твоя поэзия – это не что иное, как бесообщение, которое угрожает гибелью души?
- То, что я делал, не автоматическое письмо – абсолютно нет. Если сформулировать, как я понимаю: это управляемая стихия: я не знаю, что я буду писать, но я знаю, о чём я пишу.
- Не понял…
- Ну, как тебе объяснить? Когда я попадал на творческую волну и начинал улавливать вот эти звуки, поначалу я не понимал их смысла. Но, когда я их уже записывал, я осознал, что я пишу. Но при этом я совершенно не знал, куда меня выведет стихотворение и чем оно закончится. Я шел за строкой. Особенно не предсказуемы были мои лирические герои. Каждый из них жил своей собственной жизнью и в любой момент мог повернуть в такую сторону, о которой я даже не предполагал. И я волей-неволей следовал за ним. Я видел человека, о котором писал, сам на время становился им, но до конца не мог предвидеть его дальнейших поступков. И всё-таки именно я перекладывал Небесные звуки в человеческие понятия, стихотворные строчки рождались всё-таки в моём сознании…
- А не просачиваются в него извне?
- Знаешь, это очень сложно объяснить. Как женщине сложно объяснить мужчине, что она чувствует, когда рожает.
- Хорошее сравнение.
- То, что ты мне рассказал в случае с Толстым, – в моем случае это совершенно не то. Если бы я писал, предположим, как Есенин, ещё можно было бы усомниться, но я никогда не чувствовал в себе какого-то постороннего поэта, писателя. Я всегда знал, что это рождается во мне, и это стихи мои, рождённые во мне. Но рождённые не по моей воле. Это как у женщины: она не знаем, когда зачнёт, какого ребёнка родит. Но, когда Господь распорядится: «Вот эта женщина должна зачать и родить», - она уже не сомневается, что ребенок, который в ней – это её ребёнок. И он будет не похожим на других детей. И мои стихи не похожи на стихи других поэтов – вот это главное отличие.

Первоверховная Личность – это Христос. Стихи пишутся, рождаются от Него. И эта Первоверховная Личность, когда я начинаю записывать стихи, формирует меня, но при этом не ломает мою личность. Когда происходит творческий процесс, во мне «неслиянно и нераздельно» существуют две личности. Игорь Гревцев человек, мерзкий, грязный, грешный, и Игорь Гревцев поэт – личность светлая, чистая и в чём-то даже совершенная. Но они не сливаются между собой и, в то же время, не разделяются.
В тот момент, когда я записываю стихотворение, оно мне не нравится. Оно кажется мне каким-то уродливым, некрасивым. Это как ребёночек, когда он рождается, такой сморщенный, жалкий, - мне поначалу даже стыдно читать, что я написал.
- Но потом они начинали тебе нравиться – иначе бы ты сжёг их, как расправлялся со своими ранними стихотворениями. Почему происходила эта переоценка?
- Практически все стихи, которые я не могу сжечь, написаны на территории храма. Но, наверное, нужно все по прядку.

После поступления в Литинститут, в 91-м году я начал воцерковляться – и у меня всё как обрубило. После воцерковления я десять лет не писал. Потому, что я начал познавать иную жизнь и видеть мир другими глазами. Но внутри пока я оставался всё тем же. Получилось так, что по-старому я писать уже не мог, а по-новому ещё не мог. Я не мог найти вот эту вот жилочку, вот эту вот ниточку, которую стоит потянуть – и выйдешь на православную тему.

Я окончил Литинститут на своих старых стихах. Никто не знал, что я перестал быть поэтом, почти перестал писать. У меня ещё был достаточный набор стихов, которые я читал на всех семинарах, выдавая их за свежие, недавно написанные. Так продолжалось с 92 по 96 год, до окончания института.

По мере того, как я воцерковлялся, я всё меньше становился поэтом.
- Не потому ли, что сама поэзия порочна, если строго рассматривать её с православных позиций? Ведь она восходит к искусству древних языческих жрецов, которые рифмовали свои заклинания, чтобы усилить их гипнотическое воздействие на слушателей. Такое воздействие может повреждать душу…
- В культуре есть двойственность не потому, что она несёт её в себе, а потому что двойственен сам человек. Творческий дар человеку может дать только Господь, так как Он есть Творец всего. Сатана творческим даром не обладает, и, стало быть, не может дать того, чего у него нет. Но он может «перекупить» творческого человека и соблазнить его на служение себе. Но об этом мы потом поговорим.
- Что же ты делал, когда перестал писать по-старому?
- Десять лет у меня ушли на то, что я усиленно и много читал Святых Отцов. Много молились мы с женой Машей. Я несколько раз предпринимал попытки писать по-новому, но у меня не получалось. Помню, одно стихотворение у меня застопорилось. Я его до половины написал – а дальше никак. Я его и так дописывал и этак дописывал – всё мёртвое получалось. На эти попытки ушло десять лет. Наконец, я смирился: всё, я уже не поэт, буду жить как обычный человек.

Но однажды произошёл прорыв.
- Расскажи, пожалуйста, об этом подробнее.
- Я работал куратором в православной гимназии. В нашем братстве во имя Царя-мученика Николая Второго появились спонсоры – люди состоятельные – и мы построили первый храм: деревянный, на Мамоноском кладбище. И как-то мой духовник отец Александр спрашивает меня: «А не хочешь ли ты поработать ночным сторожем при храме на кладбище?» Я отвечаю: «Как благословишь, батюшка», - «Я тебя благословляю. – сказал он, – Днём в гимназии, через ночь – сторожем. Там сторожка хорошая. Я тебя благословляю написать в ней книгу». А под конец он добавил: «Прежде чем приступать к написанию, обходи храм крестным ходом с Богородичной молитвой». Я это принял, как приказ свыше. Ни одного стихотворения не было написано без молитвы. Я действительно сначала обходил храм крестным ходом. Процесс начинался ночью… И там у меня произошёл прорыв.
- Ух, хороший батюшка!
- Да. Как сейчас вижу… Каждый вечер закрывается кладбище, закрываются ворота храма. И я обхожу его с Богородичной молитвой. Вот я в одну ночь обошёл, во вторую обошёл. И вдруг – прорыв: начинает дописываться то стихотворение, которое я никак не мог дописать. И оно так быстро сложилось – сразу же, на одном дыхании! То, которое десять лет у меня лежало, было дописано в несколько минут, и дописано именно так, как я его и чувствовал, но реализовать не мог. Потом, на следующую ночь было написано другое стихотворение. Потом – третье, четвёртое. И так каждую ночь. А потом по нескольку за ночь. Вот написал я стихотворение, выйду из сторожки отдышаться. И вдруг как будто что-то на меня находило – и я бегу опять за ручкой. И не могу остановиться.

Полились строчки – я понятия не имею, что буду писать. Но я беру ручку, начинаю записывать – и стихи складываются, и так ловко получается, всё хорошо. Утром, когда я прочитываю, мне… жутко не нравится.
- Не нравится?
- На самом деле, Богом созданные стихи более совершенны. Но на нашем языке их невозможно полноценно передать. То есть, что мы делаем? Мы переводим с небесного языка на человеческий язык. И иногда понятий не хватает. Но всё-таки, когда проходит время: год, два, три, - я возвращаюсь к этим стихотворениям, читаю их и поражаюсь: надо же, как ловко, я так не умею. Я действительно так не умею! И в то же время – это же мной написано. Вернее – записано.

Сейчас я на заказ могу написать любое стихотворение. Я могу поздравительное написать, и оно будет замечательно написано. Я могу даже статью газетную переложить на стихи. Но это не будет Поэзией. А что такое Поэзия, я сам не могу до конца понять. Думаю, что Поэзия – это, когда каждое слово именно то, которое должно быть, стоит на своём месте и трогает душу. Стихотворение одного поэта читаешь – не берёт, а этого читаешь – внутри что-то дрожит, и мурашки по коже.
- Это признак чего?
- Это то же самое, чем отличается живой ребёнок от искусно сделанной куклы. Посмотришь на такую куклу – как живая, совсем на ребёночка похожа, и пищит так же, и «мама» произносит. Разница только в том, что это живое существо, а это - неживое.

Я не могу сказать, в чём тайна Поэзии, я сам не понимаю. Но Поэзию – хорошие стихи – я запоминаю сразу, не свои, а чужие. Я могу услышать и запомнить, потому что это живое. Если это мёртвые стихи, я слушаю – у меня сразу начинается мозговая тошнота. Если я слышу что-то мёртвое – в прозе и особенно в стихах, - у меня внутри возникает… Ну, как у музыканта талантливого, который слышит, что ноты там где-то не дотягивают, и его коробит. То же самое и у меня, когда я слушаю мёртвые стихи.

Учился этой тайне у Пушкина, у Лермонтова, у Есенина. Всё пытался понять тайну Есенинского стиха. Потом я её понял… Помню, когда-то меня зацепило одно стихотворение Юлии Друниной – простое, элементарное стихотворение о жизни. Я, кода его услышал, подумал: вот так я должен научиться писать. И я тогда, ещё в шестнадцать лет в школе, сказал себе: Игорь, ты должен научиться писать так, чтобы твои стихи были видимы людям.

Для наглядности прочту это стихотворение Юлии Друниной. Оно коротенькое очень, но это стихотворение когда-то меня просто потрясло. Называется оно «Комбат». Читаю так, как оно с первого же раза запомнилось мне на слух. Может быть, есть какие-то расхождения с оригиналом, но глазами я его никогда не видел. Вот это стихотворение.

Когда, забыв присягу, повернули
Два автоматчика назад,
Догнали их две маленькие пули, –
Всегда стрелял без промаха комбат.

Они упали, ткнувшись в землю грудью,
А он, шатаясь, побежал вперёд.
За эту смерть комбата тот осудит,
Кто никогда не шёл на пулемёт.

А вечером в землянке возле штаба,
Бумагу молча взяв у старшины,
Писал комбат двум русским бедным бабам,
Что смертью храбрых пали их сыны.

И с той поры в глухой деревне людям
Письмо читает плачущая мать.
За эту смерть комбата кто осудит?
Его никто не смеет осуждать.

- Сильно.

- Вот тогда я себе и сказал: Игорь, до тех пор, пока ты не научишься писать так – ты ни одного своего стихотворения не опубликуешь.
- И с того времени ты стал сжигать свои стихи, написанные «не так»?
- Да, стал сжигать.
- Не жалко было?
- Не жалко. К мёртвым стихам, к своим ли, к чужим ли, я жалости не испытываю.
- А из тех, что ты писал у храма, были написанные «не так»? Что ты с ними делал? Тоже сжигал?
- Ни одного… Все были написаны так, как надо. Потому, что они уже были не мои. Господь мною писал стихи у храма. Они у меня писались каждую ночь – сначала по одному, потом по два стали писаться, потом – по три. Причём, я выйду из сторожки, отдышусь, потом опять напишу стихотворение – минут пятнадцать-двадцать уходило на записывание. Вот так и происходило. Выйду, только отдышусь – и опять пошёл этот поток на меня. Бегом записывать! Записал, отдышался – пошло третье стихотворение. И опять бегом записывать!

И кода их перевалило за сотню, я понял, что вот эти стихи – настоящие.
- Их ты уже не жёг?
- Эти я уже ни одного сжечь не могу. Хотя я оставил где-то двести стихотворений из тех, что у меня были раньше. На всякий случай, чтобы понимали, что я не из пустоты вышел. Нет, и там у меня были стихи хорошие – были, были. Меня что, в Литинститут так что ли приняли, в Союз писателей тянули?
- Это было в то время, когда ещё принимали достойных.
- Наверное… Не мне судить. Но я хочу прочесть одно из тех ранних стихотворений, по которым меня принимали в Литинститут. Я родом из Донбасса, и в семнадцать лет несколько месяцев перед армией мне довелось поработать в шахте, под землёй. Там у меня родилось стихотворение, ну, такого советского плана, но оно живое. Вот послушай, как оно звучит. Называется «Шахтёрский цветок».

Под влажной тяжестью спецовки
Качнулась в сторону земля.
И больно резанул по лёгким
Колючий воздух октября.

Мы выходили из забоя
Из темноты, из тесноты.
А небо было голубое,
Необычайной чистоты.

Уставшие до злости хлопцы
(Двойная смена не игра)
Душой тянулись жадно к Солнцу
И обходили тень копра.

И вдруг от скрюченного рельса,
Где наклонился ржавый скип,
Ромашка преданно и весело
К нам протянула лепестки.

И каждый, затаив дыханье,
Сквозь это чудо проходил.
А вечно хмурый наш механик
Улыбкой всех нас удивил.

Видавший всё в свой век рабочий
Он прошептал: «Гляди, браток,
Как снизу мы прогрели почву:
Кругом октябрь, а тут – цветок».

(Хопёр – специальная вышка, на которой расположен подъёмный механизм для спуска под землю и поднимания наверх платформы с людьми или инструментами. А скип – это большая вагонетка для угля).

- Эх, хорошо…
- Да. У меня были неплохие стихи. Но они были какие-то рассыпанные, там не было Бога. Там не было вечности. Вот только когда это появилось…
Мой духовник мудрый был человек. Я ему сказал: «Батюшка, я хочу писать православные стихи, но вот где мне это Православие увидеть?» - «Как где?! Да ты же оглянись вокруг: в России, куда ни посмотришь, везде Православие разлито. Везде!»
- Действительно - разлито.
- Да. «Ты, - говорит, - вглядись, вглядись». И действительно, когда я стал вглядываться, я понял, что Православие в России везде. Тогда я стал писать обо всём, что меня окружало. Я писал о бабушках, я писал о деревенских мужиках, я писал о солдатах, я писал о детях и о многом другом. А получалось, что я писал о главном – о Боге.
- Но всем ли понравились твои стихи о Православии, «которое разлито везде»?
- Однажды я выступал в ЦСО – там одни пенсионеры были. Со мной ещё выступали ребята, которые пели песни на мои стихи. И вот, после концерта подходит ко мне мужчина лет под восемьдесят и говорит: «Вы знаете, я бывший замполит дивизии, коммунист. Ваша христианская идеология мне вообще не нравится – я её не принимаю. Но такие стихи, как вы пишите, народу нужны». Я говорю: «Как так? У меня что ни стихотворение, то Православие?» - «Ну, какое-то, - говорит, - оно, у вас такое Православие, вы понимаете, ну, наше, родное. Вы гвозди не вбиваете…»
- Что за «гвозди»?
- «Не вбиваете, - говорит, - гвозди в сознание. Ваше Православие – оно какое-то наше, советское».
- Это очень важно: старый коммунист Православие не принимает – а стихи подводят его к нему. В этом и польза настоящей культуры: она должна ненавязчиво приводить человека к Богу. Только тогда его вера будет искренней.
- Вот почему я с Александром Нотиным, который утверждает, что светская литература мешает вере, в корне не согласен. И в то же время я абсолютно с ним согласен. В идеале, конечно, надо читать только Святых Отцов. Потому, что там заключено всё. Но чтобы Святых Отцов понять, душа должна быть подготовлена. Дело в том, что поэты и писатели, которые служат сатане, они не уйдут с культурного поля, даже если мы уйдём. И они будут вести свою чёрную работу. Во-первых, мы должны им противостоять. А во-вторых, что я хочу сказать. Ни поэзия, ни художественная литература вере научить, конечно, не могут. Но поэзия и литература, если они духовные, могут привить человеку понятия сострадания, любви, самопожертвования. Если человек это примет в своё сердце, значит, ему открылись те основополагающие истины, о которых мы читаем в Евангелии. «Возлюби ближнего своего, как самого себя… Нет выше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». И если вот эти понятия сострадания, любви и жертвенности человек сначала в литературе не встретит, то на проповеди для него это будут пустые слова. Если человек не умеет любить, если он ни разу слезу не пролил над чужим горем, если он не понимает, что такое – пожертвовать собой во имя Родины, как он может понять, что такое: «нет выше той любви»?

Литература – это же основа всего. Хорошие стихи – это хорошие песни. Можно ли представить себе народ без песен? Нет такого народа. Ну, не будем же мы постоянно петь псалмы?
- Не будем.
- Значит, нам нужны хорошие, духовные песни, своего рода мирские псалмы. А для этого нам нужны хорошие поэты. А чтобы наш народ смотрел высокодуховные фильмы, нам нужна качественная высокодуховная художественная литература, которую делают талантливые прозаики. Мы же не можем от них отказаться. Мы же не можем читать только жития Святых.
- Один немец-ветеран признался: «Вы победили нас в той войне, потому что у вас были такие песни, которых у нас не было». А на твои «живые» стихи уже написано сто пятьдесят песен. И ты должен писать дальше.
- Сейчас я не пишу стихи.
- Да-а?
- Да. Это закончилось в конце две тысячи седьмого года, а началось в конце две тысячи первого. Ровно столько времени мне дал Господь для написания этого цикла в тысячу стихотворений.
Когда начали писаться первые стихи у Храма Георгия Победоносца, я в сердце своём услышал как бы голос: «Ты напишешь тысячу стихотворений – даю тебе на это шесть лет». Я испугался поначалу: «Господи, ну как же – за шесть лет тысячу стихотворений? Самая плодовитая наша поэтесса Анна Ахматова за пятьдесят лет написала тысячу стихотворений». Но когда стали писаться в ночь по два, по три, по четыре стихотворения, я понял, что уложусь в этот срок.
Давал Господь книгами. Я не знаю, как это получалось, но я понимал, что, например, первую книгу я должен был закончить за год и два месяца. В эти сроки стихи получались живыми. Я их записывал и укладывался ровно в те сроки, которые Господь мне указывал. Потом проходило несколько месяцев, я ничего не писал, как-то так складывались обстоятельства. Потом Бог давал сигнал на написание следующей книги, потом следующей книги.
- Как закончилось твоё творчество?
- Закончилось, наверное, всё-таки не творчество, а тот шестилетний период, который мне отмерил Господь на записывание той тысячи стихотворений, что Он приказал мне записать. Почему шесть лет?.. Не знаю. Господу виднее. Первая книга стихов началась в декабре 2001 года, а последняя книга была завершена в декабре 2007 года. И, причём, последняя книга должна была быть детской. Первая книга называется «Марш Победоносцев». Началась и завершилась она у храма Георгия Победоносца на Мамоновском кладбище. В ней чуть более 250 стихотворений. Год и два месяца я её писал. Ну, не каждый день, а когда у храма дежурил. И название этой книге придумал не я, – оно пришло от другого человека. Только через какое-то время у меня в сознании сложилось: храм Георгия Победоносца и «Марш Победоносцев».
- Ты все книги написал у храма?
- Первые три писались только у храма. Когда я выходил за ограду храма, и душа, и мозг отказывались что-либо слышать. Только в ограде я мог записывать стихи после того, как совершал вот это вот молитвенное хождение вокруг храма, на которое благословил меня мой духовник.
Четвёртая и пятая книги были записаны в одном посёлке Владимирской области, куда меня командировал духовник по делам нашей православной гимназии. Там мы вместе с женой прожили полтора года (она была работницей нашего Московского храма). Жили мы за околицей села, почти в лесу, в доме, принадлежащем нашему приходу. Жили как монахи-отшельники, фактически в скиту. Выходили в мир только на службу в местный храм. Так, что можно сказать, что и четвёртая, и пятая книги были записаны в церковной ограде. А последняя книга была вообще уникальная. Я даже не знал, начну я её писать или нет. Это книга о православных детях. Не как обычно пишут для детей: солнышко сверкает, зайчики скачут. У меня каждое стихотворение имеет героя – мальчика или девочку со своим именем, со своей судьбой. И в этой книге должно было быть сто стихотворений.
Помню, как-то мой духовник – проницательный в этом плане человек – сказал: «Я тебя благословляю написать детскую книгу». Я говорю: «Батюшка, ты откуда знаешь?» Я эту тайну вообще никому не говорил. Девятьсот стихотворений уже было написано – четыре книги. А вот детскую… До обещанной тысячи не хватало последних ста. И я знал, что они должны быть детскими. Но как подступить к ним?
Я помню, когда ещё первую книгу начинал писать и только первые стихи для неё записались, а у меня сложилась такая строчка последней книги:

Сапогами топ да топ,
Шёл по лужам русский поп…

А дальше – как заперло. И больше ни вправо, ни влево. Я отложил, забросил… Но вот батюшка благословляет написать книгу детских стихов. Я поразился и говорю: «Батюшка, я тебе хоть раз говорил, что у меня в замыслах это есть?» - «Да нет, не говорил. Просто я чувствую, что ты должен книгу для детей написать».
Я помню, наступила осень 2007 года, 8 сентября, и у меня начался этот процесс. Получалось так, что я должен был в день записывать где-то по два стихотворения. Если по какой-то причине ритм нарушался (так, в ночь перед причастием я не писал) и в результате я опаздывал на два стихотворения, - ну, думаю, Господи, я не успеваю. Но, если два стихотворения я в ту ночь не написал, то в следующую ночь мне Господь давал четыре стихотворения.
Я начал эту книгу 8 сентября и закончил 8 декабря – ровно три месяца день в день! И ровно сто стихотворений. Книга получила название «Детское сердце». Потом мне Господь дал ещё написать маленький цикл «Поэт» - это о тайне Поэзии. Там четырнадцать стихотворений. И всё, конец.
- Что произошло?

- А ничего не произошло. Просто написал тысячу стихотворений.
- Поскольку тебе было велено написать тысячу стихотворений, и ты выполнил задание, дальше стало делать нечего, и ты отключился?
- Нет, не то, что бы я отключился, я же и после этого пытался писать. И писал. И хорошие стихи получались. Но – не Поэзия. Я же поэтом остался, у меня же все навыки сохранились. Я же ещё несколько песен написал православных. Потом я стал на время драматургом.
- Ты имеешь в виду, что писал стихи, но это было не то?
- Это было не то. Это были просто стихи. Нет, они были хорошие, любой поэт был бы рад такие писать.
- Почему же «не то»? Не православные?
- Абсолютно православные… Ну, просто стихи. Просто хорошо рифмованные тексты. Я же говорю, что могу зарифмовать даже статью в газете. Но это будет просто статья, пересказанная в стихах. В этих стихах не будет жизни. То есть, к Поэзии они не будут иметь никакого отношения.
Ведь чем графоман отличается от поэта? Он срифмовал – ему кажется, что это поэзия. Хороший мой, это не поэзия, это стихи. Поэзия отличаются от стихов тем, что она живая. Поэзия может быть даже не рифмованной, но она будет живой.
- Вселенная живая. В ней, как ты говоришь, записана вся поэзия, которую потихоньку переводят на человеческий язык талантливые поэты. Следовательно, эти стихотворения должны быть живыми?
- Да. Вот, под Есенина у нас в России пишут тысячи, если не десятки тысяч. Написал – ну, прямо, как Есенин. Но сразу видно, что это не живое – кукла. Дело в том, что когда это Поэзия настоящая, там совершается некий вселенский акт, где соблюдаются гармония и порядок. Каждое слово должно стоять на определённом месте, потому что оно вызывает какие-то космические вибрации. И когда составляется фраза, если там стоит не то слово или это слово стоит не на том месте, изменяется всё. Переставь его или замени другим словом – всё, стихотворение умрёт.
- Но при переходе на православную тематику ты должен был использовать много новых слов и понятий. Тебе не было страшно: вдруг скажешь что-то не то, еретическое?
- Я ведь почему поступил в Свято-Тихоновский Богословский Институт? Только лишь ради того, чтобы, изучив догматику, ни в коем случае не вставить в поэзию какое-нибудь не то слово, какую-нибудь ересь.
- И что – ты окончил Богословский институт?
- Да, учился на факультете «Богословие» и окончил институт с отличием.
- Твои стихотворения один критик с презрением назвал сюжетными. А мне, наоборот, они нравятся именно своей сюжетностью. Стихи написаны с натуры, ты не придумывал новых героев и новые события. Не создавал сущностей тонкого мира, что может навредить душе – твоей и читателей. Именно сюжетными должны быть стихи, на мой взгляд.
- Ещё Пушкин говорил, что поэзия должна максимально приближаться к прозе, а проза – к поэзии. У меня в самих стихах мистики нет. Мистика в поступках моих лирических героев – простых русских людей. Стихи реалистичны. Многие написаны с натуры. А на некоторые события, которые, мне казалось, я сам придумал, потом получал отзывы читателей: оказывается, со многими происходило нечто подобное тому, что я описал. Причём, эти события иногда происходили раньше, чем я, сам того не зная, о них рассказывал.
- То есть, ты не придумываешь сюжеты, а списываешь их из информационно поля Вселенной.
- Я же говорю: вся Поэзия уже существует, она отражает реальные события, которые произошли раньше или ещё только произойдут.
- Не случайно гениальные поэты становились пророками? Вспомни Пушкина…
- Поэт является своего рода зеркалом. Он отображает реальный мир. Но его задача не изобразить его, а преобразить. Философские размышления, которые стихописец рождает в себе, это его личный жизненный опыт, книги, которые он прочитал. А настоящий поэт – это вогнутое зеркало, повёрнутое к небу. Небесные лучи отражаются в нём, фокусируются и уходят в мир. То есть, не от себя он пишет. Хотя сам поэт может даже не понимать, что он рассказывает, чью идею несёт.
Почему я окончил Свято-Тихоновский? Чтобы не ошибиться. После того, как стихотворение было написано, я проверял его догматикой святых отцов. Соответствует оно или нет православной догматике? Это было очень важно для меня, чтобы, не дай Бог, не обманул читателей. Я понимал, что отвечаю за каждое своё слово – тем более, после того, как стали писаться такие стихи.
Не ищи Вселенную в себе – найди себя во Вселенной. Это мой главный принцип; если человек, его понимает, то он поэт. Если не понимает, значит, и не надо ему это понимать. Значит, не его призвание быть поэтом.
Когда я встречаюсь с человеком, который хотел бы стать моим учеником, я ему формулирую это моё правило. Не ищи Вселенную в себе – найди себя во Вселенной. И только когда человек понимает, о чём я говорю, хотя бы не разумом, а сердцем, он может стать поэтом.
- Не все читатели поймут это правило. Растолкуй, пожалуйста, его подробно.
- Это невозможно растолковать во всей полноте. Я сам это понимаю не разумом, а сердцем. Но, если совсем поверхностно, то правило: «Не ищи Вселенную в себе – найди себя во Вселенной», – приблизительно можно объяснить так. Пойми, что ты не пуп земли, что не ты творишь Вселенную, что ты лишь сотворец Богу. Ты отражающая линза, сквозь которую фокусируется вся Вселенная. Но ты лишь ничтожная часть этой Вселенной.

Это как на поле боя. Когда войско побеждает? Вот, ты вышел на поле боя, стоишь в строю – личность. Но посмотрел направо – стоят такие же, как ты, в таких же кольчугах, с такими же щитами. Посмотрел налево – точно такие же. Все – личности. И в то же время, в общем строю уже нет ни твоей, ни иной другой индивидуальной личности. Но только вместе вы можете одолеть врага, чтобы сохранилась личность каждого.

Вот, если ты думаешь: «Только я!», - и выскакиваешь вперёд, то сам погибнешь, и весь строй может погибнуть. Потому, что в тот проём, который ты освободил, может враг просочиться. Добровольная обезличенность личности есть величайший акт самопожертвования, и только в этом акте человек обретает черты Божественной Личности. Если перевести в плоскость нашей темы: только тогда стихописец становится Поэтом. Ну, не знаю, насколько вразумительно я объяснил то, что объяснить словами невозможно.
- Прекрасная теория сотворчества поэта и Неба. А есть ли случаи, наглядно её подтверждающие?
- Вот случай был, который подтверждает, что действительно не я пишу. В первой книге я ещё, по-видимому, только учился, недослушивал. Не мог дослушивать до конца. У меня было стихотворение, в котором я никак не мог дописать последние две строчки, как ни вертел, как ни крутил.
Это стихотворение простое. Оно о наших русских женщинах, которые во время войны трудились в тылу. Начинается с сюжета, который мне рассказали. Такой случай действительно был: дали повышенный план заводу, на котором работали, в основном, женщины. Мужики были на фронте, на их места встали русские бабы. Они и так там бедненькие по двенадцать-четырнадцать часов работали – а тут надо было ещё больше дать.

Стихотворение начинается так:

Давали план, без нюнь, без жалоб,
А нужно было больше дать.
Война, понятно, да ведь бабы,
И каждая вторая – мать.
«Начальник!.. Мы таких видали!
Всего-то без году неделя.
А то, что с детворой одна я…»
И в кабинет толкнула двери.
Вошла… и вышла. А начальник,
Так и не поняв, что к чему,
Пожал безрукими плечами
И улыбнулся. Почему?
Когда я душу свою мучу
Жестокой думой о войне,
Я вспоминаю этот случай,
Рассказанный когда-то мне
(Не помню кем, не помню места),
Но вот запомнилось – и всё,
Как чья-то мать, жена, невеста
Тяжёлый груз войны несёт…

Ну, и так далее. Заканчивалось стихотворение так же, как и начиналось:

Давали план, без нюнь, без жалоб,
А нужно было больше дать…

И всё. Меня заклинило. Как я ни бился, какие только строчки туда не лепил, ну, всё не то, всё мёртвое. Я так и оставил стихотворение без окончания. Просто поставил в конце многоточие.

Страницы:   1 2 3 4  »

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
11 июля
суббота
2020

В этот день:

Представление Михаила Лермонтова к ордену

11 июля 1840 года произошло сражение на реке Валерик между чеченцами и отрядами генерала Галафеева, в котором участвовал великий русский поэт М, Ю. Лермонтов. За отвагу он был представлен к ордену Владимира IV степени.

Представление Михаила Лермонтова к ордену

11 июля 1840 года произошло сражение на реке Валерик между чеченцами и отрядами генерала Галафеева, в котором участвовал великий русский поэт М, Ю. Лермонтов. За отвагу он был представлен к ордену Владимира IV степени.

Как известно, Лермонтов был сослан на Кавказ за «непозволительные» стихи и в 1840 году стал поручиком Тенгинского пехотного полка. В двух походах - в Малую и Большую Чечню - Лермонтов обратил на себя внимание начальника отряда "расторопностью, верностью взгляда, пылким мужеством" и был представлен к ордену. Но император Николай I отменил награждение. Зато появилось стихотворение «Валерик», в котором описано то сражение:
И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко,

Как звери, молча, с грудью грудь,

Ручей телами запрудили.

Хотел воды я зачерпнуть...

(И зной и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна.

Самый засекреченный разведчик Рудольф Абель

11 июля 1903 года родился Рудольф Иванович АБЕЛЬ (умер 15.11.1971), легендарный советский разведчик-нелегал.

Самый засекреченный разведчик Рудольф Абель

11 июля 1903 года родился Рудольф Иванович АБЕЛЬ (умер 15.11.1971), легендарный советский разведчик-нелегал.

 Вся его деятельность настолько засекречена до сих пор, что только недавно стало известно, что на самом деле это не Абель, а Фишер, что он из российских немцев. Разведчиком стал еще до Великой Отечественной войны.
 В США проработал 10 лет после войны, был арестован, но
о созданных им на континенте агентурных сетях до сих пор строятся только догадки, так как предатель-радист знал лишь «Марка» (псевдоним Абеля-Фишера) и никого больше арестовать не удалось. Под чужим менем он был приговорен к 30 годам тюрьмы, в 1962 году обменен на летчика-шпиона Пауэрса. Под чужим именем он стал известен всему Советскому Союзу после выхода кинофильма «Мертвый сезон».

Княгиня Вера Оболенская (Макарова)

11 июля 1911 года родилась княгиня Вера Аполлоновна Оболенская (Макарова), генеральный секретарь подпольной организации Французского Сопротивления в годы Второй мировой войны. Казнена фашистами в 1944 году на гильотине. Кавалер французского ордена Почетного легиона и советского ордена Отечественной войны 1 степени (посмертно).

Княгиня Вера Оболенская (Макарова)

11 июля 1911 года родилась княгиня Вера Аполлоновна Оболенская (Макарова), генеральный секретарь подпольной организации Французского Сопротивления в годы Второй мировой войны. Казнена фашистами в 1944 году на гильотине. Кавалер французского ордена Почетного легиона и советского ордена Отечественной войны 1 степени (посмертно).

Всего, по некоторым данным, установлены имена 238 русских, погибших за годы Второй мировой войны в рядах Сопротивления Франции. На самом деле их, конечно, было больше. Участие русских в движении Сопротивления носило разнообразный характер. Дочь композитора Скрябина Ариадна, муж которой поэт Довид Кнут, примкнула к еврейской организации Сопротивления и занималась спасением еврейских детей. Она была арестована при попытке провести детей через границу и погибла в 1944 году. Молодая русская женщина Дина Верни была близка к французскому скульптору Майолю. Включившись в Сопротивление, однажды она спрятала в его студии целую группу иностранных антифашистов, которых сама же потом провела горными тропами через границу в Испанию. Широко известным стало имя «барда свободы» Анны Марли. Дочь русских эмигрантов, Анна Бетулинская (псевдоним – Анна Марли) выросла на юге Франции. В 19 лет стала самым молодым членом Французского общества писателей и композиторов. Во время войны Марли жила в Англии и посвятила свое творчество борьбе за освобождение Франции. Аккомпанируя себе на гитаре, она ежедневно выступала с патриотическими песнями перед солдатами, моряками, летчиками и в передачах Би-Би-Си для оккупированной Франции. Одна из ее песен стала гимном движения Сопротивления.

«Рапид» на службе ПВО

11 июля 1934 года под Ленинградом проведены первые в мире испытания аппаратуры радиообнаружения самолетов «Рапид».

«Рапид» на службе ПВО

11 июля 1934 года под Ленинградом проведены первые в мире испытания аппаратуры радиообнаружения самолетов «Рапид».

Она послужила прототипом для разработки последующих станций радиообнаружения самолетов и наведения истребителей РУС-1 и РУС-2.

Заслуга в этом, в первую очередь, Павла Кондратьевича ОЩЕПКОВА, выдающегося советского инженера, определившего в 30-е гг. прошлого столетия впервые в мировой практике пути развития радиолокации и приступившего к созданию устройств для обнаружения летательных аппаратов.

Именно наша страна является родиной радиолокации. В СССР уже в 1934 году были построены и испытаны первые опытные образцы аппаратуры радиообнаружения "Рапид", тогда как в США первая сумма на развитие "радара" была отпущена только в 1935 году.

Более того, когда летом 1941 года фашисты попытались бомбить Берлин, они, благодаря нашим РУСам, потеряли столько самолетов, что отказались от подобных операций в дальнейшем. Премьер Англии Черчилль попросил Сталина поделиться документацией на чудо-локацию. Получил. Передал в США. А после войны сделал безапелляционное заявление о том, что именно англосаксы подарили миру радиолокацию - это величайшее военное изобретение за последние 50 лет. К сожалению, Сталин тоже совершал ошибки.

 

Обмен информацией

Если у вас есть информация о каком-либо событии, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы её опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Рассказать о событии