RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Самарские чиновники плюют в прошлое
23 января 2016 г.

Самарские чиновники плюют в прошлое

Поразительный факт: на новом мемориале «Гордость, честь и слава Самарской области», возведенном на Волжском склоне, проигнорировано имя одного самых выдающихся уроженцев Самары, единственного самарского трижды Героя Д.Ф.Устинова!
Злободневные уроки генерала Драгомирова
20 ноября 2018 г.

Злободневные уроки генерала Драгомирова

20 ноября 1830 года родился Михаи́л Ива́нович Драгоми́ров (умер 28 октября 1905) — российский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии
«Коричневые» мечты чиновных  «чухонцев»
27 апреля 2013 г.

«Коричневые» мечты чиновных «чухонцев»

Что стало бы с прибалтами, если бы не подвиг советского солдата
Такова участь «завоевателей России»
18 октября 2013 г.

Такова участь «завоевателей России»

19 октября 1812 года Наполеон дал дёру из Москвы, которую Кутузов сдал без боя, но и без продовольствия
Письмо Президенту
30 ноября 2015 г.

Письмо Президенту

Обращение к В.В. Путину с уведомлением о проекте празднования 100-летнего юбилея А.П. Маресьева
Главная » Подвиги в наследство » Герои семьи: в оккупации

Герои семьи: в оккупации

Лариса Шендерей: Война подняла из глубин жизни огромное зло. Но и добро тоже открылось, не знаю, чего было больше, но добро победило

РГК обратился к читателям: в каждой семье есть свои герои прошлого и настоящего, присылайте рассказы о них, нельзя, чтобы "ваши" герои так и остались неизвестными. Пришли отклики.
Герои семьи: в оккупации

Однажды я решила, наконец, осуществить свой давний замысел: поехать в Лески. В этом селе наша семья оказалась летом 1941 и прожила в нем до начала 1942 года. Пошло столько лет, даже десятилетий… Хотелось хотя бы взглянуть на эти места и попытаться найти кого-нибудь, кто помнит те времена. Никого знакомого у меня в Лесках не было. Приехав на автобусе, у первой же женщины я спросила, к кому бы мне обратиться. Она сказала, что лучше всего к Финешиной Лидии Григорьевне. Меня встретила, конечно, немолодая женщина. Когда я назвала себя, она вспомнила...
Теперь я расскажу все с самого начала. Мой отец Шендерей Павел Петрович до войны был директором Навлинской МТС (машинно-тракторной станции). Я помню первый день войны. Было воскресенье, и мама (ее имя Ефросинья Акимовна) пошла в магазин при МТС и принесла в кошёлке конфеты, мне показалось, что очень много. А потом по радио выступил Молотов, все узнали, что началась война. Помню женщин нашего двора. Они сидят, кто на чем, и молча плачут. А мы тут же пытаемся играть. Один мальчик, - я его запомнила, его звали Вовка Гарбузов, и ему было 3 года, - подошел к своей маме и сказал: «Гавава бавит» (голова болит) и заревел. И мы тоже.
Вскоре мы увидели первые страшные приметы войны. Через Навлю шли наши солдаты (тогда говорили – бойцы). Они шли, как мне казалось, нескончаемой колонной, бесконечной лентой, молоденькие, почти мальчики, очень запыленные и в обмотках. Мне запомнилось, как несколько солдатиков сидят у нас за столом, и мама достает из печки чугунок рисовой молочной каши. Она кремового цвета, а сверху коричневая пенка. Ели только солдаты. Нам она каши не дала.
Однажды отец
пришел с работы, дело было летом, и мы сели за стол поесть. Послышался необычный и сильный гул. Мы все вышли на крыльцо и увидели самолеты. И вот из них посыпались как бы виноградные черные гроздья, и мы несколько мгновений с интересом смотрели на них. Раздались страшные взрывы. И вот тут я бросилась к двери в сени (она открывалась внутрь) и с такой силой потянула ее на себя, закрывшись ею в углу, что отец с трудом смог вырвать ее из моих рук. При этом я страшно кричала. Этот ужас я хорошо запомнила.
Отец, как потом выяснилось, был оставлен ответственным за эвакуацию, а под конец планировалось нам всем уехать. Так и получилось. Был грузовик и нас две семьи – мы и Трояновы – всего 9 человек. С тех пор, между прочим, я помню и Галю Троянову. Ей было всего 2 месяца, и ее мама говорила, что хотела назвать ее Майей, поскольку она родилась в мае. Значит, ехали мы в июле. Мы направлялись к Орлу, но, когда доехали до Лесок, стало известно от отступающих солдат, что немцы зашли с юга и Орел занят. Мы остались в Лесках. Машину взяли солдаты. Мы поселились в семье Мягких. Глава семьи, как называли ее, бабка Парашечка, ее дочь Ольга, невестка Шура (жена воевавшего в армии сына Малаха) и ее дочь – девочка 5-6 лет – Валя. И мы стали жить у них. У них я впервые в жизни увидела иконы. Две большие иконы под стеклом размером от потолка до пола стояли в углу. Одна из них была Казанская икона Божией Матери. Хозяйка – Парашечка – молилась: «Заступница Усердная…»
Хронологию событий я теперь восстанавливаю по церковным праздникам, о которых я тогда услышала тоже впервые. Первый такой запомнившийся праздник – Оспошка. Я потом узнала, что это Успение Пресвятой Богородицы, 28 августа (1941 год). Вообще, очень многое, если не все, вокруг меня было новым и необычным. В хатах стояли мешки с семенами конопли. Семечки поджаривали, щелкали или толкли в ступе и ели с картошкой. Кажется, это называлось – масленка. Впервые мы парились в русской печке, впервые по вечерам сидели с лучиной, впервые я видела, как прядут на прялке, как ткут холсты, узнала, как пекут хлеб, как толкут в ступе просо, чтобы получилось пшено. И сама толкла.
Осенью 1941 года вся деревня наблюдала воздушный бой над соседней деревней Вынчебесы. На один наш «ястребок» напали два немецких тяжелых самолета. Видеть это было не просто страшно, а жутко. Наш самолетик отбивался и летал, как быстрая птица между ними: вверх, вниз, в одну сторону, в другую… А они мощно и тупо наседали. И никто ему помочь не мог. И вот он загорелся и стал падать, оставляя длинный-длинный хвост черного дыма и пламени… Первая бомбежка и этот воздушный бой внушили мне такое представление, что человек наиболее беззащитен перед самолетами в небе, немецкими, конечно. Мне казалось, что от них нигде не скроешься. И только недавно мне перестали сниться бомбежки и воздушные бои.
Видимо, в начале сентября я, как и все дети, пошла в школу. Она стояла рядом с церковью. Про церковь нужно сказать особо. Я и церковь видела впервые в жизни. Это был могучий (по-другому не скажешь) красного кирпича храм, высокий с шатровым верхом, очень напоминающий Спасскую башню Кремля, особенно в моем детском восприятии. Он напоминал ее и формой и мощью. Конечно, он был закрыт. Интересно здесь сказать, что фамилию писателя Лескова Н.С. я тоже впервые услышала здесь. 2-3 деревенские женщины разговаривали и упомянули имя писателя Лескова. Едва ли они читали его произведения. Да его и не издавали. Память народа! Позже я узнала, что в этой церкви поколениями служили священниками предки писателя. Его отец вышел из этого служения и уехал в Орел. После этого прошло около 120 лет, а люди помнили.
В один погожий сентябрьский день появились немцы. Они длинной колонной ехали на грузовиках и трехколесных мотоциклах. Веселые и как бы добрые победители. На капотах машин были привязаны детские игрушки. Помню нарядных кукол. Они остановились, видимо, в центре села. И – первое – забота о еде. Поросят стреляли с азартом и пожирали (именно так!) только лакомые куски. Головы, ноги и т.д. выбрасывали. Такое изобилие жратвы, чего тут экономить! Тут я услышала выражение – «из голодного края». Помню, два немца с большой флягой для молока стали переходить из хаты в хату. И, что интересно, тут же по какому-то немыслимому «телеграфу» стало известно, что в эту флягу можно лить молоко и прокисшее и протухшее и чуть ли ни помои, что и делалось к концу их маршрута. Меня тогда поразила высота риска и презрения деревенских баб к немцам. Конечно, этими словами я не могла тогда выразить свое чувство, но оно запомнилось именно так.
В общем власть переменилась. Это была уже немецкая власть. Но что это за власть, пока было неясно. И вот моя мама и Шура отправились в Навлю, чтобы забрать кое-какие необходимые вещи, оставшиеся в нашей квартире. Она оказалась занята, и новые хозяева отказались даже впустить маму в нее. Она решила пойти к начальству. Ее принял мужчина, - глава новой власти – сидящий за столом. А она остановилась перед столом. Она назвала себя, но прежде, чем начала излагать свое дело, увидела на столе список, который лежал по отношению к ней вверх ногами, и в этом списке свою фамилию. Мгновенно оценив положение, она стала говорить, что семья вернулась в Навлю для постоянной жизни, а ее не пускают в квартиру. Начальник, видно, понял, что в таком случае спешить некуда, и сказал, что разберется или что-то в этом роде. Мама спокойно вышла. Шура ее ожидала и настаивала на том, чтобы переночевать в Навле, но мама настояла на том, чтобы уйти. С этого случая стало ясно, что мы – неблагонадежные и нас будут искать.
Дальше, следующая дата. «Казанская», - так говорили. Праздник иконы Казанской Божией матери, 4 ноября. Церковь была закрыта, но люди продолжали вести отсчет времени по церковному календарю, поэтому мне относительно легко сейчас восстанавливать последовательность событий. Название праздников запоминалось легко, потому что я слышала о них впервые. И на Введение Пресвятой Богородицы в Храм (4 декабря) мы еще жили в Лесках. Потом, видимо, наступил Рождественский пост. Потому что запомнилось интересное блюдо – солодуха! Ржаную муку заваривали, как кисель, сыпали туда замороженные на чердаке ягоды калины и ели ложками из общей миски. Кроме того, была и картошка с масленкой. Отец еще оставался с нами. Оказывается, шла работа по организации партизанских отрядов. Как я потом поняла, вот это общее дело и соединило участвующих в нем жителей села и нашу семью. Мы были постоянно связаны с некоторыми семьями, в частности, с семьей председателя (по-моему, колхоза) – его звали Андрей ( а по-уличному, Дрюня), у него была жена и две маленьких дочери. И еще я запомнила Марию Калмыкову, кажется, она была звеньевой, а с ее дочерью Валей мы были ровесницы и по-детски дружили. Эта женщина запомнилась мне как всегда веселый, радостный и деятельный человек. Однажды, когда мы с мамой были у нее, она рассказала, что в соседней деревне устроили бой двух петухов. Победил тот, который как бы символизировал Красную Армию. Вспоминая сейчас, как это было рассказано, я хочу сказать, что это выглядело, как рассказ о языческом гадании. Здесь была такая глубокая надежда, что она переходила в веру или твердую уверенность. Такие были люди.

Следующую дату я узнала уже в наши дни от Василия Григорьевича Гладкова. Самое страшное событие рассказала моя мама. А она его узнала со слов отца. Он 24 или 25 декабря того же 1941 года направился еще к одному участнику партизанской организации – отцу Василия Гладкова Григорию Павловичу на Васильевку, где он жил с семьей. Мой отец стал очевидцем страшной картины. Когда он подходил к дому Гладковых, он увидел толпу, а из дома вышел очень возбужденный немец с видом победителя в только что случившейся схватке, и с добычей победителя. Это была одежда, перекинутая через руку. Я как бы вижу эту картину и среди одежды – мужское пальто. Оказывается, в своем доме был убит Григорий Павлович Гладков. Видимо, отец мой, увидев все это, вернулся в Лески и через несколько дней ушел в партизаны.

Мы все еще оставались в Лесках. Запомнилось и такое слово – «Святки», тоже впервые услышанное здесь. В хате пол был выскоблен, вымыт, все вычищено, а наша молодая хозяйка Ольга сидит на лавке и играет на балалайке. Значит, в Лесках мы встретили новый 1942 год. Вернее, мы его не встречали, он сам приспел. Вскоре к нам пришла Татьяна Акатова и сказала, что она, лежа на печке, слышала, как сговаривались новые начальники села о том, чтобы убить тех, кто связан с партизанами. Я не запомнила имен этих начальников, знаю только, что одного звали Беспалый из-за того, что пальцы на руках (или одной руке) были сросшиеся. Они приговорили к уничтожению три семьи: председателя Андрея (Дрюни), Марию Калмыкову и нас. Так вот, она сказала, что нам лучше скрыться, мы – чужие. А своих они все же не тронут.

И вот, нас спешно перевез на Тростянку сосед Григорий Никитич Мягких, родственник наших хозяев и как раз отец теперешней Лидии Григорьевны, о которой я написала в самом начале. После этого, оказывается, семья со страхом ожидала мести или наказания от начальства, но обошлось. Тростянка – маленький поселочек среди леса. Видимо, мама рассказала тем, у кого мы остановились, спокойную версию нашего приезда. Но недоверие осталось. Если мы приехали спокойно, а в Лесках остались наши вещи, то нужно бы сразу за ними и сходить. И мама пошла. Вернулась она поздно вечером. Я помню, что она была одета в ватную жакетку-полупальто (тогда их носили) и узкую толстую юбку. И эта юбка на морозе вся превратилась в кожух, «стояла колом». Это я запомнила. А после она рассказала нам, что дело было так. Она шла из лесу через Выселки к тому краю Лесок, где мы жили. Не доходя до «нашего» дома, она увидела, что из него выходят несколько вооруженных мужчин и поворачивают в сторону центра села, т.е. от нее. Таким образом, от встречи с ними маму отделяло несколько мгновений, и она как бы разминулась с ними. Но в дверях следующего по их пути дома стояла соседка. И она сказала: «Вы приходили за ней, вон она идет». Мужчины ее увидели. Они были пьяные, но на санях. Маме пришлось бежать обратно, им разворачиваться… Когда она добежала до Выселок, повалил снег. С неба летели не просто белые хлопья, а комья снега. Такой снегопад бывает не каждую зиму, да и то только в наших краях. Я наблюдала его потом всего несколько раз. Следы мгновенно исчезали. Мама свернула в первый попавшийся двор и бросилась в огород, где на зиму были поставлены снопы конопли и замашки. Преследователи бросились к хозяину, он, конечно, ничего не видел. Они постреляли – постреляли по снопам и уехали. Когда стемнело, мама выбралась, вся промороженная, и вернулась к нам. А в Лесках вот что произошло. Эти полицаи (так их называли), свои же люди, ворвались в дом Дрюни (Андрея), застрелили его жену и двух маленьких дочерей, которые сидели за столом, ожидая ужина. Дальше, я слышала, что хату подожгли. А Андрея раздетого везли на подводе до Навли. Марию Калмыкову, как оказалось, беременную, убили на глазах ее дочери Вали. А вот нас не нашли. Я не знаю, что сказала мама на Тростянке о своем походе в Лески. Но мы остались здесь зимовать. Жили последовательно у трех хозяев. Чужие, незнакомые люди, они нас не только приютили, но и сажали за свой стол. Мне казалось, что они догадывались о нашей неблагонадежности, но тем удивительнее была их доброта. Последние наши хозяева были Вощинины – мать и взрослая дочь, которую звали Евдокия (Дуся). Она окончила медицинское училище в Брянске. В дом к ним на «посиделки» приходили 2-3 девушки, от них я запомнила частушку:

У колодца вода льется,

Вода - чистый леденец.

Наша армия вернется,

Скоро Гитлеру конец.

Однажды ранней весной наши хозяева вышли к омшанику посмотреть пчел. И мы с ними. Мама помогала всегда, чем могла. И вот смотрим, идет к нам мужчина. В гражданском пиджаке, но с двумя лентами патронов на груди крест-накрест. Стало ясно, к кому он. И потом мама рассказывала, что поняла все, но решила высказать ему все напоследок. Он же не дал ей говорить, а сказал, что дня через два за нею приедут, и чтобы до этого времени она скрылась. И добавил, что если она кому-либо скажет об этом, то он найдет ее и убьет сам. Можно себе представить, как рисковал этот человек!

Я запомнила, что это было на Пасху. Я посмотрела по календарю, – она была в этот год 6 апреля. Мама собрала нас, и мы пошли. Кругом лес, мокро и холодно… Куда идти? Мы ведь были чужие в этих местах. В лесу мы заблудились, промокли, нашли дорогу назад и вернулись к Вощининым. На другой день пошли уже целенаправленно на Жары. Мы шли целый день. К Навле мы подходили через деревянный мост. Потом рассказывали, что под ним зимой лежали трупы убитых женщины и двоих детей, и нашему отцу сказали, что это мы… Мимо ключей мы прошли дальше на Берсеневский поселок. По дороге услышали, что на месте памятника Ленину стоит виселица. У меня осталось в памяти, что мы встретили или перегнали телегу, где впереди сидели вооруженные мужчины, а сзади спиной к движению, свесив ноги, с опущенной седой головой сидела старая женщина. Это была мать Беллы Гореловой, еврейка, и везли ее на расстрел. В Навле была молодая семья Гореловых. Муж русский, он был на войне, а жена Белла – еврейка. Ее пощадили, а мать – нет. Мы шли как беженцы, таких было много, но не как скрывающиеся от власти. И вот, по-моему, в Селище встретилась знакомая женщина и сказала, что зимой к ним приходили партизаны и наш отец грелся у них на печке… И здесь нас знают… На Жарах нас приютили Трояновы.

Это было весной 1942 года. Видимо, было голодно, потому что мы ходили на колхозное картофельное поле и копали гопики. Это картошка, которую не выкопали осенью. За зиму она промерзла, к весне немного подгнила, а попозже в ней появились и черви. Из нее мы и готовили еду. Запах был сильный и своеобразный. Я помню, что мама Гути, Елена Платоновна, сказала, что она пахнет даже сдобой. Слово было незнакомое, но какое-то «вкусное», и гопики мы ели с аппетитом.
По-моему, этим летом мама узнала, что в Навле был расстрелян ее старший брат. Невнятно рассказал ей кто-то, что он пришел из окружения к нам в Навлю и стал нас разыскивать. Говорили, что одна женщина, которая работала с отцом в МТС, выдала его как родственника моего отца. До этого мой дядя никогда в Навле у нас не был. Его расстреляли у того рва около Лесохима, где и устраивали тогда расстрелы. Я помню, как в первые месяцы войны этот ров копала чуть ли не вся Навля для защиты от танков – противотанковый ров. Сейчас это – комсомольское кладбище.
Отец мой погиб в партизанском отряде «Смерть немецким оккупантам!» в июне 1942 года у разъезда Стяжное. После освобождения в Навле был установлен памятник погибшим партизанам, останки которых собрали на местах боев. Среди перечисленных имен и имя моего отца – Шендерей Павел Петрович. Видимо, этим же летом и об этой смерти узнала моя мама. Но нам ничего не сказала.
Однажды, когда я на ключах полоскала какую-то одежду, с криком прибежала ко мне соседка: «Твою мамку арестовали!» Я тоже с криком побежала домой. В страшные моменты я всегда кричала. Мама же, усмиряя меня, все время ставила в пример мне брата Эдика (он на два года моложе меня): он целыми днями крутился среди деревенских ребят, и, услышав какие-либо разговоры о нас, рассказывал маме, был разведчиком. Это помогало ей ориентироваться в ситуации. Когда я прибежала домой, увидела, что сидит моя мама, а рядом стоит мужик – караульщик. Он спросил маму: «Как ваша фамилия?». Она ответила: «Резунова». Стоящая здесь же женщина сказала: «Ну, что Вы говорите, Акимовна? Ведь Ваша фамилия Шендерей». Нам повезло. В соседней большой семье зятья (мужья двух дочерей) работали в Навле в полиции. Один из них Семен Никитин – кажется, окруженец. Как потом оказалось, он был связан с партизанами. Он пришел и заступился за нас своим полицейским авторитетом. Я так и не поняла ни тогда, ни потом, что именно он сказал, но время было такое, что слово могло и убить и сохранить жизнь. И мы остались на месте. Продолжая о Семене Никитине, скажу – его предали, видимо, летом того же 1942 года. А дальше уже о нем ходили разные рассказы, но все героические. Один из них такой: после ареста его посадили в железнодорожный подвал, охраняли очень строго. Но когда пришли за ним в очередной раз, оказалось, что его нет и (что особенно интересно), в подвале - много еды. А он ушел к партизанам, сняв замки с орудий (я так и не знаю, что это такое). Жену же его Ольгу расстреляли у того же рва. Рассказывали страшные подробности, потому что она ждала ребенка.

Зимой мы все заболели сыпным тифом. Лежали на полу головами к окну. Болели тяжело. Маме одна, оказавшаяся на Жарах, медсестра сказала, что «девочка умрет, а мальчик выживет». Ухаживала за нами беженка, с которой мы жили вместе и которая почему-то не заболела, хотя вши у нас были общие. Выжили все. Когда я поправилась настолько, что, держась за стенку, смогла дотянуться до окна, я увидела, что снега нет, земля покрыта нежной зеленой травой.
Я запомнила и летний праздник – Духов день. Было в этот день солнечно, тепло и не так страшно. Я тогда услышала, что теперь не только воздух теплый, но и от земли идет тепло, и уже можно на земле сидеть и лежать.
Во второй раз я увидела немцев летом 1943 года, здесь на Жарах. Они приехали на машине небольшой группой и, не выходя из нее, открыли торговлю, вернее обмен. У них были предметы пластмассовой бижутерии (преимущественно бусы) и, насколько помню, куски мыла. Это были маленькие брусочки грязно-серого цвета, и что удивительно – они не мылились. Что-то вроде затвердевшей глины или мергеля. Все это они меняли на продукты с любезными и даже жалкими улыбками. Их никто и не думал бояться. Они уже не чувствовали себя хозяевами. Здесь же, на Жарах я увидела портрет Гитлера. Это был бумажный плакат размером примерно 50х70см, выполненный белой и коричневой краской. Я рассматривала его с интересом: все говорили, что Гитлер одноглазый. Но на плакате у него были оба глаза. Внизу большими коричневыми буквами было написано: «ГИТЛЕР АСВАБАДИТЕЛЬ». Буквы «А» были написаны, как заглавные, что и бросилось в глаза. Я отлично помню, с какой горечью я подумала тогда, что теперь у нас меняется и правописание…

Несколько суток в июле или августе днем, а особенно в темноте мы наблюдали на юге интересное явление – сначала яркие ряды огненных снарядов, а через несколько мгновений, – страшный грохот. Потом уже мы узнали, что это было Курское сражение, стрельба из «катюш». В августе началось отступление немцев. И погнали народ из своих краев. Люди стали закапывать свое добро в огородах. Потом взяли узлы или мешки за плечи и пошли.

За день мы дошли до Калиновки. Пришли в деревню, а она пустая: жителей уже выгнали. Мы расположились на ночлег в пустой хате, и вот тут произошел последний страшный эпизод. Пришел вооруженный полицай. Возник серьезный разговор, если не спор, мама разгорячилась, видимо, надоело молчать, и высказала ему, как предателю, все. Он мгновенно сорвал винтовку с плеча… Это тогда решало споры. Ужасный миг. И тут Александр Антонович встал, отвел его руку и сказал ему: «Не трогай ее, она сумасшедшая, иногда говорит, сама не зная что, очень больной человек». Голос был его тихий и убедительный, полицай остыл. Мы снова остались живы. Через день-два мы вышли на большак, обоз был огромный. И вот мы идем по обеим обочинам дороги. Медленно, не спеша, а по дороге быстро и как-то деловито движутся машины и мотоциклы с немцами. Безостановочно. А над нами пролетают вдоль дороги наши самолеты низко-низко, вот тут уж мы действительно видели летчиков. Самолеты покачивали крыльями. Было весело и страшно. Шли мы, наверное, долго. А когда в очередной раз остановились на ночлег вблизи села Ивайтенки (мы тогда говорили «Войтенки») Унечского района, мама предложила ночью остаться в селе и не идти дальше. Видно, было отступающим уже не до нас. Они ушли, а мы остались. Нас приняла в свою хату одна молодая женщина с маленькими детьми. Оказалось, что ее муж в партизанах. Меня это тогда поразило, ведь поблизости не было леса. Я помню, что к этому времени моя ненависть к немцам достигла очень высокой точки. Мне тогда казалось, что любого немца я могу убить или даже порезать на части. А Гитлеру я придумывала самые страшные казни.
Однажды мы сидели на ступеньках крыльца и к нам подошел немец. Это был очень молодой человек, почти мальчик. Он сел рядом с мамой и они стали разговаривать. Он, конечно, не понимал по-русски, а мам а – по-немецки. Но они разговаривали. Он достал из кармана фотографии и стал плакать. И так, плача, говорил что-то. А мама сочувственно слушала. Два слова были понятны –«Гитлер капут». От него же я услышала и такие слова – «тотальная мобилизация», а позже узнала, что это такое. Когда он наплакался вволю, мама сказала: «Возьми кружку воды и полей ему». Я взяла кружку, полила ему, он умылся и ушел.

По вечерам мама посылала Эдика и других мальчиков на большак, в разведку. Они ложились на землю и слушали, есть ли гул и далеко ли. Таким образом, определяли, скоро ли придут наши. И вот такой день настал. И его предстояло пережить. Отступающие полицаи начали метаться, а мы – прятаться. Вот подожгли элеватор с зерном. Был не дым, не огонь, а струи горящих искорок-зерен. Это – вечером, а утром начали поджигать дома. Интересно, что у нас, в Навлинском районе снопы вяжут толстые, а перевязывают их «по пузу». А здесь – снопы тонкие и перевязка идет «под горлышко». И вот, бежит полицай с таким снопом в руке, горящим, подбегает к одной хате, сует под соломенную застреху, бежит к другой… Так, наверно, несколько хат можно было поджечь одним горящим снопом. Я видела как раз, как была подожжена и нашей хозяйки хата… В какой-то момент мы укрылись в яме, из которой выбирали глину. Эта яма была на высоком берегу речной поймы, нас было 8 человек – мы и Трояновы. И в результате мы оказались прямо на линии боя: сверху над нашими головами – немцы, а внизу – наши. Они стреляют в немцев поверх наших голов, видят нас прекрасно, а мы их. Я скажу, что мне не было страшно. Только потом я узнала, что «пуля-дура». Мне казалось, что и берег высокий и яма наша глубокая… Спустя десятилетия мне привелось побывать именно в этом месте. Нет, берег был невысокий, и яма была неглубокая.

Страницы:   1 2  »

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
21 ноября
среда
2018

В этот день:

Памяти генерал-адмирала Апраксина

21 ноября 1728 года скончался Фёдор Матвеевич Апраксин (род. 1661), сподвижник Петра I, один из создателей русского военного флота, генерал-адмирал, командующий русским флотом в Северной войне и Персидском походе, первый президент Адмиралтейств-коллегии.

Памяти генерал-адмирала Апраксина

21 ноября 1728 года скончался Фёдор Матвеевич Апраксин (род. 1661), сподвижник Петра I, один из создателей русского военного флота, генерал-адмирал, командующий русским флотом в Северной войне и Персидском походе, первый президент Адмиралтейств-коллегии.

Дворянский род Апраксиных считал своим предком татарского мурзу Солохмира, который в 1371 году ушел из Орды в Рязань. В конце XV века предки Апраксина переехали в Москву и начали служить Ивану III. Федор с ранних лет участвовал в забавах царя Петра I в составе потешных полков. В 1692 году назначен воеводой в Архангельск. В этой должности построил корабль, который послал для торговли за море, чем доставил величайшее удовольствие Петру I. Участвовал в Азовских походах Петра, после взятия Азова (1696) получил чин полковника.

В 1697 году, накануне путешествия Петра за границу, ему был поручен главный надзор за судостроением в Воронеже. В 1700 году назначен главой Адмиралтейского приказа и губернатором крепости Азов.

В 1713 году во главе галерного флота взял города Гельсингфорс и Борго. В 1714 году командовал русским флотом, действовавшим у шведских берегов. Под его командованием была одержана решительная победа в морском сражении у мыса Гангут 27 июля (7 августа) 1714 года. С 1718 года до самой смерти исправлял должность президента Адмиралтейств-коллегии, в 1719 году одновременно назначен губернатором Эстляндии.

В 1722 году участвовал в Персидском походе Петра I, весной 1723 года вернулся с Петром в Санкт-Петербург и возглавил Балтийский флот.

Союз русского народа

21 ноября 1905 года в Петербурге учреждён Союз русского народа – единственная общественно-политическая организация, представляющая интересы коренной, государство-образующей нации России. После 1917 года распущена. В 2005 году восстановлена.

"Кольцо" для фельдмаршала Паулюса

21 ноября 1942 года блокирована немецкая 6-я армия Ф. Паулюса

"Кольцо" для фельдмаршала Паулюса

21 ноября 1942 года блокирована немецкая 6-я армия Ф. Паулюса

С 24 ноября 1942 года по 2 февраля 1943 года советскими войсками была проведена операция «Кольцо», в результате которой значительно поредевшия армия паулюса капитулировала. В плен были взяты более 2500 офицеров и 24 генерала 6-й армии. Всего же пленено свыше 91 тыс. солдат и офицеров вермахта. Капитулировали в общей сложности двадцать немецких дивизий: 14-я, 16-я и 24-я танковые, 3-я, 29-я и 60-я моторизованные пехотные, 100-я егерская, 44-я, 71-я, 76-я, 79-я, 94-я, 113-я, 295-я, 297-я, 305-я, 371-я, 376-я, 384-я, 389-я пехотные дивизии. Кроме того, сдались румынские 1-я кавалерийская и 20-я пехотная дивизии. В составе 100-й егерской сдался хорватский полк. Также капитулировали 91-й полк ПВО, 243-й и 245-й отдельные батальоны штурмовых орудий, 2-й и 51-й полки реактивных минометов.

Плененный Паулюс не долго показывал спесь. Вскоре он подписал обращение «К военнопленным немецким солдатам и офицерам и к немецкому народу», в котором говорилось буквально следующее: «Считаю своим долгом заявить, что Германия должна устранить Адольфа Гитлера и установить новое государственное руководство, которое закончит войну и создаст условия, обеспечивающие нашему народу дальнейшее существование и восстановление мирных и дружественных отношений с нынешним противником». Через четыре дня он вступил в «Союз немецких офицеров». Потом — в Национальный комитет «Свободная Германия». С этого момента он становится одним из самых активных пропагандистов в борьбе с нацизмом. Регулярно выступает по радио, ставит свои подписи на листовках, призывая солдат вермахта переходить на сторону русских. Паулюс выступал в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе.
В плену Паулюс полюбил советскую действительность. После смерти Сталина ему разрешили уехать в Восточную Германию, где он до своей кончины в 1957 году верно служил коммунистической идее, выступая с лекциями на эту тему.

Космонавт Константин Феоктистов

21 ноября 2009 года умер Константин Петрович Феоктистов (р. 1926), участник Великой Отечественной войны, лётчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза, доктор технических наук, профессор.

Космонавт Константин Феоктистов

21 ноября 2009 года умер Константин Петрович Феоктистов (р. 1926), участник Великой Отечественной войны, лётчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза, доктор технических наук, профессор.

 Член первого в истории освоения космоса экипажа из трёх человек (вместе с Владимиром Комаровым и Борисом Егоровым).

В 1949 году окончил МВТУ им. Н. Э. Баумана. Работал в различных научно-исследовательских организациях. Один из главных создателей космического корабля «Восток», на котором был осуществлён первый полёт человека в космос. С 1964 года в отряде космонавтов. К. П. Феоктистов был первым в мире космонавтом без военного звания и единственным в истории советской космонавтики беспартийным, совершившим космический полёт. Входил в состав первого группового экипажа (вместе с В. Комаровым и Б. Егоровым), который 12—13 октября 1964 года совершил полёт на первом аппарате новой серии «Восход» (впервые — без скафандров). К. П. Феоктистов был первым конструктором космических кораблей, опробовавшим своё детище «в деле». С 1990 года преподавал в МГТУ им. Баумана.

Умер в возрасте 83 лет. Похоронен на Троекуровском кладбище в Москве.

Обмен информацией

Если у вас есть информация о каком-либо событии, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы её опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Рассказать о событии