RSS-канал Российского героического календаря
Российский героический календарь
Сайт о боевых и трудовых подвигах, совершенных в интересах России
и её союзников в наши дни и в великом прошлом родного Отечества.

Также в рубрике:

Очередная победа крейсера «Аврора» над буржуями
23 мая 2019 г.

Очередная победа крейсера «Аврора» над буржуями

Нынешние временные хозяева России пытались уничтожить легендарный корабль, но не вышло...
Сталин - в наших сердцах!
5 марта 2019 г.

Сталин - в наших сердцах!

Считается, что Иосиф Виссарионович умер 5 марта 1953 года
Феномен опричнины
2 февраля 2017 г.

Феномен опричнины

Это сугубо русская форма управления страной и эффективного пресекания коррупции
Сага о Великой и всесокрушающей любви
20 августа 2017 г.

Сага о Великой и всесокрушающей любви

Будущего матроса Владимира Путина призвали на службу в 1939 году
Позывной «Огонёк»
7 марта 2017 г.

Позывной «Огонёк»

Зинаида Колесникова прошла с боями от Москвы до Берлина, ужинала в Потсдаме за столом лидеров антигитлеровской коалиции...
Главная » Подвиги в наследство » Герои семьи: в оккупации

Герои семьи: в оккупации

Лариса Шендерей: Война подняла из глубин жизни огромное зло. Но и добро тоже открылось, не знаю, чего было больше, но добро победило

РГК обратился к читателям: в каждой семье есть свои герои прошлого и настоящего, присылайте рассказы о них, нельзя, чтобы "ваши" герои так и остались неизвестными. Пришли отклики.
Герои семьи: в оккупации

Однажды я решила, наконец, осуществить свой давний замысел: поехать в Лески. В этом селе наша семья оказалась летом 1941 и прожила в нем до начала 1942 года. Пошло столько лет, даже десятилетий… Хотелось хотя бы взглянуть на эти места и попытаться найти кого-нибудь, кто помнит те времена. Никого знакомого у меня в Лесках не было. Приехав на автобусе, у первой же женщины я спросила, к кому бы мне обратиться. Она сказала, что лучше всего к Финешиной Лидии Григорьевне. Меня встретила, конечно, немолодая женщина. Когда я назвала себя, она вспомнила...
Теперь я расскажу все с самого начала. Мой отец Шендерей Павел Петрович до войны был директором Навлинской МТС (машинно-тракторной станции). Я помню первый день войны. Было воскресенье, и мама (ее имя Ефросинья Акимовна) пошла в магазин при МТС и принесла в кошёлке конфеты, мне показалось, что очень много. А потом по радио выступил Молотов, все узнали, что началась война. Помню женщин нашего двора. Они сидят, кто на чем, и молча плачут. А мы тут же пытаемся играть. Один мальчик, - я его запомнила, его звали Вовка Гарбузов, и ему было 3 года, - подошел к своей маме и сказал: «Гавава бавит» (голова болит) и заревел. И мы тоже.
Вскоре мы увидели первые страшные приметы войны. Через Навлю шли наши солдаты (тогда говорили – бойцы). Они шли, как мне казалось, нескончаемой колонной, бесконечной лентой, молоденькие, почти мальчики, очень запыленные и в обмотках. Мне запомнилось, как несколько солдатиков сидят у нас за столом, и мама достает из печки чугунок рисовой молочной каши. Она кремового цвета, а сверху коричневая пенка. Ели только солдаты. Нам она каши не дала.
Однажды отец
пришел с работы, дело было летом, и мы сели за стол поесть. Послышался необычный и сильный гул. Мы все вышли на крыльцо и увидели самолеты. И вот из них посыпались как бы виноградные черные гроздья, и мы несколько мгновений с интересом смотрели на них. Раздались страшные взрывы. И вот тут я бросилась к двери в сени (она открывалась внутрь) и с такой силой потянула ее на себя, закрывшись ею в углу, что отец с трудом смог вырвать ее из моих рук. При этом я страшно кричала. Этот ужас я хорошо запомнила.
Отец, как потом выяснилось, был оставлен ответственным за эвакуацию, а под конец планировалось нам всем уехать. Так и получилось. Был грузовик и нас две семьи – мы и Трояновы – всего 9 человек. С тех пор, между прочим, я помню и Галю Троянову. Ей было всего 2 месяца, и ее мама говорила, что хотела назвать ее Майей, поскольку она родилась в мае. Значит, ехали мы в июле. Мы направлялись к Орлу, но, когда доехали до Лесок, стало известно от отступающих солдат, что немцы зашли с юга и Орел занят. Мы остались в Лесках. Машину взяли солдаты. Мы поселились в семье Мягких. Глава семьи, как называли ее, бабка Парашечка, ее дочь Ольга, невестка Шура (жена воевавшего в армии сына Малаха) и ее дочь – девочка 5-6 лет – Валя. И мы стали жить у них. У них я впервые в жизни увидела иконы. Две большие иконы под стеклом размером от потолка до пола стояли в углу. Одна из них была Казанская икона Божией Матери. Хозяйка – Парашечка – молилась: «Заступница Усердная…»
Хронологию событий я теперь восстанавливаю по церковным праздникам, о которых я тогда услышала тоже впервые. Первый такой запомнившийся праздник – Оспошка. Я потом узнала, что это Успение Пресвятой Богородицы, 28 августа (1941 год). Вообще, очень многое, если не все, вокруг меня было новым и необычным. В хатах стояли мешки с семенами конопли. Семечки поджаривали, щелкали или толкли в ступе и ели с картошкой. Кажется, это называлось – масленка. Впервые мы парились в русской печке, впервые по вечерам сидели с лучиной, впервые я видела, как прядут на прялке, как ткут холсты, узнала, как пекут хлеб, как толкут в ступе просо, чтобы получилось пшено. И сама толкла.
Осенью 1941 года вся деревня наблюдала воздушный бой над соседней деревней Вынчебесы. На один наш «ястребок» напали два немецких тяжелых самолета. Видеть это было не просто страшно, а жутко. Наш самолетик отбивался и летал, как быстрая птица между ними: вверх, вниз, в одну сторону, в другую… А они мощно и тупо наседали. И никто ему помочь не мог. И вот он загорелся и стал падать, оставляя длинный-длинный хвост черного дыма и пламени… Первая бомбежка и этот воздушный бой внушили мне такое представление, что человек наиболее беззащитен перед самолетами в небе, немецкими, конечно. Мне казалось, что от них нигде не скроешься. И только недавно мне перестали сниться бомбежки и воздушные бои.
Видимо, в начале сентября я, как и все дети, пошла в школу. Она стояла рядом с церковью. Про церковь нужно сказать особо. Я и церковь видела впервые в жизни. Это был могучий (по-другому не скажешь) красного кирпича храм, высокий с шатровым верхом, очень напоминающий Спасскую башню Кремля, особенно в моем детском восприятии. Он напоминал ее и формой и мощью. Конечно, он был закрыт. Интересно здесь сказать, что фамилию писателя Лескова Н.С. я тоже впервые услышала здесь. 2-3 деревенские женщины разговаривали и упомянули имя писателя Лескова. Едва ли они читали его произведения. Да его и не издавали. Память народа! Позже я узнала, что в этой церкви поколениями служили священниками предки писателя. Его отец вышел из этого служения и уехал в Орел. После этого прошло около 120 лет, а люди помнили.
В один погожий сентябрьский день появились немцы. Они длинной колонной ехали на грузовиках и трехколесных мотоциклах. Веселые и как бы добрые победители. На капотах машин были привязаны детские игрушки. Помню нарядных кукол. Они остановились, видимо, в центре села. И – первое – забота о еде. Поросят стреляли с азартом и пожирали (именно так!) только лакомые куски. Головы, ноги и т.д. выбрасывали. Такое изобилие жратвы, чего тут экономить! Тут я услышала выражение – «из голодного края». Помню, два немца с большой флягой для молока стали переходить из хаты в хату. И, что интересно, тут же по какому-то немыслимому «телеграфу» стало известно, что в эту флягу можно лить молоко и прокисшее и протухшее и чуть ли ни помои, что и делалось к концу их маршрута. Меня тогда поразила высота риска и презрения деревенских баб к немцам. Конечно, этими словами я не могла тогда выразить свое чувство, но оно запомнилось именно так.
В общем власть переменилась. Это была уже немецкая власть. Но что это за власть, пока было неясно. И вот моя мама и Шура отправились в Навлю, чтобы забрать кое-какие необходимые вещи, оставшиеся в нашей квартире. Она оказалась занята, и новые хозяева отказались даже впустить маму в нее. Она решила пойти к начальству. Ее принял мужчина, - глава новой власти – сидящий за столом. А она остановилась перед столом. Она назвала себя, но прежде, чем начала излагать свое дело, увидела на столе список, который лежал по отношению к ней вверх ногами, и в этом списке свою фамилию. Мгновенно оценив положение, она стала говорить, что семья вернулась в Навлю для постоянной жизни, а ее не пускают в квартиру. Начальник, видно, понял, что в таком случае спешить некуда, и сказал, что разберется или что-то в этом роде. Мама спокойно вышла. Шура ее ожидала и настаивала на том, чтобы переночевать в Навле, но мама настояла на том, чтобы уйти. С этого случая стало ясно, что мы – неблагонадежные и нас будут искать.
Дальше, следующая дата. «Казанская», - так говорили. Праздник иконы Казанской Божией матери, 4 ноября. Церковь была закрыта, но люди продолжали вести отсчет времени по церковному календарю, поэтому мне относительно легко сейчас восстанавливать последовательность событий. Название праздников запоминалось легко, потому что я слышала о них впервые. И на Введение Пресвятой Богородицы в Храм (4 декабря) мы еще жили в Лесках. Потом, видимо, наступил Рождественский пост. Потому что запомнилось интересное блюдо – солодуха! Ржаную муку заваривали, как кисель, сыпали туда замороженные на чердаке ягоды калины и ели ложками из общей миски. Кроме того, была и картошка с масленкой. Отец еще оставался с нами. Оказывается, шла работа по организации партизанских отрядов. Как я потом поняла, вот это общее дело и соединило участвующих в нем жителей села и нашу семью. Мы были постоянно связаны с некоторыми семьями, в частности, с семьей председателя (по-моему, колхоза) – его звали Андрей ( а по-уличному, Дрюня), у него была жена и две маленьких дочери. И еще я запомнила Марию Калмыкову, кажется, она была звеньевой, а с ее дочерью Валей мы были ровесницы и по-детски дружили. Эта женщина запомнилась мне как всегда веселый, радостный и деятельный человек. Однажды, когда мы с мамой были у нее, она рассказала, что в соседней деревне устроили бой двух петухов. Победил тот, который как бы символизировал Красную Армию. Вспоминая сейчас, как это было рассказано, я хочу сказать, что это выглядело, как рассказ о языческом гадании. Здесь была такая глубокая надежда, что она переходила в веру или твердую уверенность. Такие были люди.

Следующую дату я узнала уже в наши дни от Василия Григорьевича Гладкова. Самое страшное событие рассказала моя мама. А она его узнала со слов отца. Он 24 или 25 декабря того же 1941 года направился еще к одному участнику партизанской организации – отцу Василия Гладкова Григорию Павловичу на Васильевку, где он жил с семьей. Мой отец стал очевидцем страшной картины. Когда он подходил к дому Гладковых, он увидел толпу, а из дома вышел очень возбужденный немец с видом победителя в только что случившейся схватке, и с добычей победителя. Это была одежда, перекинутая через руку. Я как бы вижу эту картину и среди одежды – мужское пальто. Оказывается, в своем доме был убит Григорий Павлович Гладков. Видимо, отец мой, увидев все это, вернулся в Лески и через несколько дней ушел в партизаны.

Мы все еще оставались в Лесках. Запомнилось и такое слово – «Святки», тоже впервые услышанное здесь. В хате пол был выскоблен, вымыт, все вычищено, а наша молодая хозяйка Ольга сидит на лавке и играет на балалайке. Значит, в Лесках мы встретили новый 1942 год. Вернее, мы его не встречали, он сам приспел. Вскоре к нам пришла Татьяна Акатова и сказала, что она, лежа на печке, слышала, как сговаривались новые начальники села о том, чтобы убить тех, кто связан с партизанами. Я не запомнила имен этих начальников, знаю только, что одного звали Беспалый из-за того, что пальцы на руках (или одной руке) были сросшиеся. Они приговорили к уничтожению три семьи: председателя Андрея (Дрюни), Марию Калмыкову и нас. Так вот, она сказала, что нам лучше скрыться, мы – чужие. А своих они все же не тронут.

И вот, нас спешно перевез на Тростянку сосед Григорий Никитич Мягких, родственник наших хозяев и как раз отец теперешней Лидии Григорьевны, о которой я написала в самом начале. После этого, оказывается, семья со страхом ожидала мести или наказания от начальства, но обошлось. Тростянка – маленький поселочек среди леса. Видимо, мама рассказала тем, у кого мы остановились, спокойную версию нашего приезда. Но недоверие осталось. Если мы приехали спокойно, а в Лесках остались наши вещи, то нужно бы сразу за ними и сходить. И мама пошла. Вернулась она поздно вечером. Я помню, что она была одета в ватную жакетку-полупальто (тогда их носили) и узкую толстую юбку. И эта юбка на морозе вся превратилась в кожух, «стояла колом». Это я запомнила. А после она рассказала нам, что дело было так. Она шла из лесу через Выселки к тому краю Лесок, где мы жили. Не доходя до «нашего» дома, она увидела, что из него выходят несколько вооруженных мужчин и поворачивают в сторону центра села, т.е. от нее. Таким образом, от встречи с ними маму отделяло несколько мгновений, и она как бы разминулась с ними. Но в дверях следующего по их пути дома стояла соседка. И она сказала: «Вы приходили за ней, вон она идет». Мужчины ее увидели. Они были пьяные, но на санях. Маме пришлось бежать обратно, им разворачиваться… Когда она добежала до Выселок, повалил снег. С неба летели не просто белые хлопья, а комья снега. Такой снегопад бывает не каждую зиму, да и то только в наших краях. Я наблюдала его потом всего несколько раз. Следы мгновенно исчезали. Мама свернула в первый попавшийся двор и бросилась в огород, где на зиму были поставлены снопы конопли и замашки. Преследователи бросились к хозяину, он, конечно, ничего не видел. Они постреляли – постреляли по снопам и уехали. Когда стемнело, мама выбралась, вся промороженная, и вернулась к нам. А в Лесках вот что произошло. Эти полицаи (так их называли), свои же люди, ворвались в дом Дрюни (Андрея), застрелили его жену и двух маленьких дочерей, которые сидели за столом, ожидая ужина. Дальше, я слышала, что хату подожгли. А Андрея раздетого везли на подводе до Навли. Марию Калмыкову, как оказалось, беременную, убили на глазах ее дочери Вали. А вот нас не нашли. Я не знаю, что сказала мама на Тростянке о своем походе в Лески. Но мы остались здесь зимовать. Жили последовательно у трех хозяев. Чужие, незнакомые люди, они нас не только приютили, но и сажали за свой стол. Мне казалось, что они догадывались о нашей неблагонадежности, но тем удивительнее была их доброта. Последние наши хозяева были Вощинины – мать и взрослая дочь, которую звали Евдокия (Дуся). Она окончила медицинское училище в Брянске. В дом к ним на «посиделки» приходили 2-3 девушки, от них я запомнила частушку:

У колодца вода льется,

Вода - чистый леденец.

Наша армия вернется,

Скоро Гитлеру конец.

Однажды ранней весной наши хозяева вышли к омшанику посмотреть пчел. И мы с ними. Мама помогала всегда, чем могла. И вот смотрим, идет к нам мужчина. В гражданском пиджаке, но с двумя лентами патронов на груди крест-накрест. Стало ясно, к кому он. И потом мама рассказывала, что поняла все, но решила высказать ему все напоследок. Он же не дал ей говорить, а сказал, что дня через два за нею приедут, и чтобы до этого времени она скрылась. И добавил, что если она кому-либо скажет об этом, то он найдет ее и убьет сам. Можно себе представить, как рисковал этот человек!

Я запомнила, что это было на Пасху. Я посмотрела по календарю, – она была в этот год 6 апреля. Мама собрала нас, и мы пошли. Кругом лес, мокро и холодно… Куда идти? Мы ведь были чужие в этих местах. В лесу мы заблудились, промокли, нашли дорогу назад и вернулись к Вощининым. На другой день пошли уже целенаправленно на Жары. Мы шли целый день. К Навле мы подходили через деревянный мост. Потом рассказывали, что под ним зимой лежали трупы убитых женщины и двоих детей, и нашему отцу сказали, что это мы… Мимо ключей мы прошли дальше на Берсеневский поселок. По дороге услышали, что на месте памятника Ленину стоит виселица. У меня осталось в памяти, что мы встретили или перегнали телегу, где впереди сидели вооруженные мужчины, а сзади спиной к движению, свесив ноги, с опущенной седой головой сидела старая женщина. Это была мать Беллы Гореловой, еврейка, и везли ее на расстрел. В Навле была молодая семья Гореловых. Муж русский, он был на войне, а жена Белла – еврейка. Ее пощадили, а мать – нет. Мы шли как беженцы, таких было много, но не как скрывающиеся от власти. И вот, по-моему, в Селище встретилась знакомая женщина и сказала, что зимой к ним приходили партизаны и наш отец грелся у них на печке… И здесь нас знают… На Жарах нас приютили Трояновы.

Это было весной 1942 года. Видимо, было голодно, потому что мы ходили на колхозное картофельное поле и копали гопики. Это картошка, которую не выкопали осенью. За зиму она промерзла, к весне немного подгнила, а попозже в ней появились и черви. Из нее мы и готовили еду. Запах был сильный и своеобразный. Я помню, что мама Гути, Елена Платоновна, сказала, что она пахнет даже сдобой. Слово было незнакомое, но какое-то «вкусное», и гопики мы ели с аппетитом.
По-моему, этим летом мама узнала, что в Навле был расстрелян ее старший брат. Невнятно рассказал ей кто-то, что он пришел из окружения к нам в Навлю и стал нас разыскивать. Говорили, что одна женщина, которая работала с отцом в МТС, выдала его как родственника моего отца. До этого мой дядя никогда в Навле у нас не был. Его расстреляли у того рва около Лесохима, где и устраивали тогда расстрелы. Я помню, как в первые месяцы войны этот ров копала чуть ли не вся Навля для защиты от танков – противотанковый ров. Сейчас это – комсомольское кладбище.
Отец мой погиб в партизанском отряде «Смерть немецким оккупантам!» в июне 1942 года у разъезда Стяжное. После освобождения в Навле был установлен памятник погибшим партизанам, останки которых собрали на местах боев. Среди перечисленных имен и имя моего отца – Шендерей Павел Петрович. Видимо, этим же летом и об этой смерти узнала моя мама. Но нам ничего не сказала.
Однажды, когда я на ключах полоскала какую-то одежду, с криком прибежала ко мне соседка: «Твою мамку арестовали!» Я тоже с криком побежала домой. В страшные моменты я всегда кричала. Мама же, усмиряя меня, все время ставила в пример мне брата Эдика (он на два года моложе меня): он целыми днями крутился среди деревенских ребят, и, услышав какие-либо разговоры о нас, рассказывал маме, был разведчиком. Это помогало ей ориентироваться в ситуации. Когда я прибежала домой, увидела, что сидит моя мама, а рядом стоит мужик – караульщик. Он спросил маму: «Как ваша фамилия?». Она ответила: «Резунова». Стоящая здесь же женщина сказала: «Ну, что Вы говорите, Акимовна? Ведь Ваша фамилия Шендерей». Нам повезло. В соседней большой семье зятья (мужья двух дочерей) работали в Навле в полиции. Один из них Семен Никитин – кажется, окруженец. Как потом оказалось, он был связан с партизанами. Он пришел и заступился за нас своим полицейским авторитетом. Я так и не поняла ни тогда, ни потом, что именно он сказал, но время было такое, что слово могло и убить и сохранить жизнь. И мы остались на месте. Продолжая о Семене Никитине, скажу – его предали, видимо, летом того же 1942 года. А дальше уже о нем ходили разные рассказы, но все героические. Один из них такой: после ареста его посадили в железнодорожный подвал, охраняли очень строго. Но когда пришли за ним в очередной раз, оказалось, что его нет и (что особенно интересно), в подвале - много еды. А он ушел к партизанам, сняв замки с орудий (я так и не знаю, что это такое). Жену же его Ольгу расстреляли у того же рва. Рассказывали страшные подробности, потому что она ждала ребенка.

Зимой мы все заболели сыпным тифом. Лежали на полу головами к окну. Болели тяжело. Маме одна, оказавшаяся на Жарах, медсестра сказала, что «девочка умрет, а мальчик выживет». Ухаживала за нами беженка, с которой мы жили вместе и которая почему-то не заболела, хотя вши у нас были общие. Выжили все. Когда я поправилась настолько, что, держась за стенку, смогла дотянуться до окна, я увидела, что снега нет, земля покрыта нежной зеленой травой.
Я запомнила и летний праздник – Духов день. Было в этот день солнечно, тепло и не так страшно. Я тогда услышала, что теперь не только воздух теплый, но и от земли идет тепло, и уже можно на земле сидеть и лежать.
Во второй раз я увидела немцев летом 1943 года, здесь на Жарах. Они приехали на машине небольшой группой и, не выходя из нее, открыли торговлю, вернее обмен. У них были предметы пластмассовой бижутерии (преимущественно бусы) и, насколько помню, куски мыла. Это были маленькие брусочки грязно-серого цвета, и что удивительно – они не мылились. Что-то вроде затвердевшей глины или мергеля. Все это они меняли на продукты с любезными и даже жалкими улыбками. Их никто и не думал бояться. Они уже не чувствовали себя хозяевами. Здесь же, на Жарах я увидела портрет Гитлера. Это был бумажный плакат размером примерно 50х70см, выполненный белой и коричневой краской. Я рассматривала его с интересом: все говорили, что Гитлер одноглазый. Но на плакате у него были оба глаза. Внизу большими коричневыми буквами было написано: «ГИТЛЕР АСВАБАДИТЕЛЬ». Буквы «А» были написаны, как заглавные, что и бросилось в глаза. Я отлично помню, с какой горечью я подумала тогда, что теперь у нас меняется и правописание…

Несколько суток в июле или августе днем, а особенно в темноте мы наблюдали на юге интересное явление – сначала яркие ряды огненных снарядов, а через несколько мгновений, – страшный грохот. Потом уже мы узнали, что это было Курское сражение, стрельба из «катюш». В августе началось отступление немцев. И погнали народ из своих краев. Люди стали закапывать свое добро в огородах. Потом взяли узлы или мешки за плечи и пошли.

За день мы дошли до Калиновки. Пришли в деревню, а она пустая: жителей уже выгнали. Мы расположились на ночлег в пустой хате, и вот тут произошел последний страшный эпизод. Пришел вооруженный полицай. Возник серьезный разговор, если не спор, мама разгорячилась, видимо, надоело молчать, и высказала ему, как предателю, все. Он мгновенно сорвал винтовку с плеча… Это тогда решало споры. Ужасный миг. И тут Александр Антонович встал, отвел его руку и сказал ему: «Не трогай ее, она сумасшедшая, иногда говорит, сама не зная что, очень больной человек». Голос был его тихий и убедительный, полицай остыл. Мы снова остались живы. Через день-два мы вышли на большак, обоз был огромный. И вот мы идем по обеим обочинам дороги. Медленно, не спеша, а по дороге быстро и как-то деловито движутся машины и мотоциклы с немцами. Безостановочно. А над нами пролетают вдоль дороги наши самолеты низко-низко, вот тут уж мы действительно видели летчиков. Самолеты покачивали крыльями. Было весело и страшно. Шли мы, наверное, долго. А когда в очередной раз остановились на ночлег вблизи села Ивайтенки (мы тогда говорили «Войтенки») Унечского района, мама предложила ночью остаться в селе и не идти дальше. Видно, было отступающим уже не до нас. Они ушли, а мы остались. Нас приняла в свою хату одна молодая женщина с маленькими детьми. Оказалось, что ее муж в партизанах. Меня это тогда поразило, ведь поблизости не было леса. Я помню, что к этому времени моя ненависть к немцам достигла очень высокой точки. Мне тогда казалось, что любого немца я могу убить или даже порезать на части. А Гитлеру я придумывала самые страшные казни.
Однажды мы сидели на ступеньках крыльца и к нам подошел немец. Это был очень молодой человек, почти мальчик. Он сел рядом с мамой и они стали разговаривать. Он, конечно, не понимал по-русски, а мам а – по-немецки. Но они разговаривали. Он достал из кармана фотографии и стал плакать. И так, плача, говорил что-то. А мама сочувственно слушала. Два слова были понятны –«Гитлер капут». От него же я услышала и такие слова – «тотальная мобилизация», а позже узнала, что это такое. Когда он наплакался вволю, мама сказала: «Возьми кружку воды и полей ему». Я взяла кружку, полила ему, он умылся и ушел.

По вечерам мама посылала Эдика и других мальчиков на большак, в разведку. Они ложились на землю и слушали, есть ли гул и далеко ли. Таким образом, определяли, скоро ли придут наши. И вот такой день настал. И его предстояло пережить. Отступающие полицаи начали метаться, а мы – прятаться. Вот подожгли элеватор с зерном. Был не дым, не огонь, а струи горящих искорок-зерен. Это – вечером, а утром начали поджигать дома. Интересно, что у нас, в Навлинском районе снопы вяжут толстые, а перевязывают их «по пузу». А здесь – снопы тонкие и перевязка идет «под горлышко». И вот, бежит полицай с таким снопом в руке, горящим, подбегает к одной хате, сует под соломенную застреху, бежит к другой… Так, наверно, несколько хат можно было поджечь одним горящим снопом. Я видела как раз, как была подожжена и нашей хозяйки хата… В какой-то момент мы укрылись в яме, из которой выбирали глину. Эта яма была на высоком берегу речной поймы, нас было 8 человек – мы и Трояновы. И в результате мы оказались прямо на линии боя: сверху над нашими головами – немцы, а внизу – наши. Они стреляют в немцев поверх наших голов, видят нас прекрасно, а мы их. Я скажу, что мне не было страшно. Только потом я узнала, что «пуля-дура». Мне казалось, что и берег высокий и яма наша глубокая… Спустя десятилетия мне привелось побывать именно в этом месте. Нет, берег был невысокий, и яма была неглубокая.

Бой был недолгий, но нам показался бесконечным, он запомнился в подробностях. Мы услышали возглас: «За Родину, за Сталина!» Это был одинокий голос, слабый, негеройский. Вслед 3-4 голоса прокричали «Ура!». Но тоже слабо, как бы придушенно. Я потом много раз в кино слышала эти возгласы – они были могучие, громовые… И я думала, почему такая разница в том, чему я была свидетелем и в кино? И поняла. Бой – это тяжелый (и очень страшный) труд. Попробуйте кричать геройски, когда вы пилите дрова или копаете огород. И вот бой кончился, наши солдаты и мы тоже поднялись на берег. Вышли из домов женщины. Передо мной с тех пор стоит картина: женщины вынесли кувшины с молоком, а солдаты пьют прямо из кувшинов – молоко льется на грудь, женщины стоят неподвижно и молча плачут. И при том – полное безмолвие, абсолютная тишина. Гимнастерки очень грязные, пропотевшие и задубевшие. Этого – не забыть…
А вот, как добрались до Навли, не очень хорошо помню. Ехали на каких-то попутных машинах. В Навле – пожарища. Идешь по улице (улиц не было тоже, не знаю, как сказать), стоит печка, закрыта заслонкой. Можно отодвинуть заслонку и увидеть, что в печке – чугунок. И печка теплая. Значит, у нее есть хозяин.
Многие, наверное, видели пожарища – то, что остается от деревянного дома после пожара: угли и головешки. Но здесь было по-другому, невиданно: за несколько месяцев пожарища успели зарасти бурьяном. Это совершенно особое растение – символ горя и запустения… Людей попадалось мало, скота вообще не было. Я помню, что Трояновы из Ивойтенок привезли крошечного поросенка и я тогда была уверена, что это единственный поросенок на весь наш район.
Мы пришли в тот дом, где жили до войны. Стали жить... Однажды в эту же осень я пошла с ведром за водой «на низ», то есть к станции, там был колодец. И вдруг меня охватило чувство свободы – вечер, темно, я иду одна и никого не боюсь. Это было такое ликование в душе, что запомнилось на всю жизнь. Иду, и мне уже не надо бояться. Не страшно!

9 мая 1945 года, праздник Победы. Да, праздник, и его нельзя было не почувствовать. Прекрасный праздник, не простой, а Праздник Победы… Но именно в этот день я глубоко почувствовала, что я – сирота. И плакала навзрыд весь день.
Подводя итог, я вижу, какое огромное зло подняла война из глубин жизни. Но и добро тоже открылось, не знаю, чего было больше, но добро победило. Сколько добрых людей встретилось за эти годы! Незнакомые люди спасали нас от смерти, сами, рискуя своею жизнью и жизнью своих близких, принимали нас под свой кров и кормили и опекали. Что мы можем сделать для них? Молиться. За живых – об их здравии, за умерших – об упокоении их душ. Моя мама после войны всегда старалась приютить разных неприкаянных людей, тех, кому негде жить или просто негде остановиться на несколько дней. Ни о какой плате и речи не могло быть. Можно ли забыть, как нас принимали люди…

А для себя лично я могу теперь сказать с определенностью, что тот жизненный опыт, который я приобрела за эти два страшные года немецкой оккупации, очень многое определили в моей дальнейшей судьбе, если не сказать, что все. Со многим я столкнулась впервые, многое увидела впервые… Да, много прошло времени, и вот теперь я вижу, что почти все в жизни подсознательно соотношу с этим опытом своего детства. Хотя тогда мне не было и десяти лет.
В моей детской военной памяти Лески остались оживленным многолюдным большим селом, где много детей, тучи гусей, по утрам из труб – дым, а перед этим, совсем рано, хозяйки, у которых на загнетке погасли вчерашние угли, бегут к тем, у кого печь уже топится – за огнем. Летом за дворами на лугу были разостланы холсты для отбеливания. Дети, когда холст высохнет, собирали его и макали в сажалку (маленький пруд) и опять расстилали. И гуси ходили по этим холстам. А теперь я увидела другую жизнь. Очень многие дома забиты, огороды запущены… Народу встречается мало… А церковь в Лесках? Ее нет. Остался фундамент на два высоких останца. На более высоком из них - гнездо аиста. Говорят, что уже много лет в нем живут аисты. Церковь взорвали после войны. В село специально пригнали саперов и ее взорвали. Взрывчатки не пожалели. Из останков видно, что стены ее были сложены в 6(!) кирпичей… Пример дикого отношения к своей истории, к своей культуре, к вере отцов. Раньше село отличалось от деревни тем, что в селе была церковь, а в деревне – нет. Деревенские ходили в церковь в село. Церковь объединяла людей. Вся жизнь человека была связана с нею – от купели до отпевания. В большом смысле Церковь в нашей стране объединяла людей во всем. Поэтому отрадно, что в Навле недавно построили церковь. Это самое главное событие в истории нашей Навли. Ведь до 1917 года здесь ее не было, не успели построить. И вот она стоит. И с каждым годом я замечаю, что народу в ней становится все больше и больше. Она освящена во имя иконы Божией Матери Казанской, как и разрушенная в Лесках. День рождения у меня и моей младшей дочери как раз приходится на празднование (летнее) Казанской иконы Божией Матери -21 июля. Это последняя радость моей жизни.

 

Лариса Шендерей
15 июля 2013 г.

Комментарии:

ОтменитьДобавить комментарий

Сегодня
1 июня
понедельник
2020

В этот день:

Орден Александра Невского

1 июня 1725 года Екатериной I учрежден орден Александра Невского. Он стал третьим российским орденом после ордена Св. Андрея Первозванного и женского ордена Св. Великомученицы Екатерины.

Орден Александра Невского

1 июня 1725 года Екатериной I учрежден орден Александра Невского. Он стал третьим российским орденом после ордена Св. Андрея Первозванного и женского ордена Св. Великомученицы Екатерины.

Знак ордена представлял собой четырёхконечный прямой крест с расширяющимися концами и характерными двуглавыми орлами, помещёнными между концами креста. В центре креста располагался круглый медальон с изображением конной фигуры Александра Невского. Также к знакам ордена относилась серебряная восьмилучевая звезда с девизом ордена «ЗА ТРУДЫ И ОТЕЧЕСТВО»

Как государственная награда орден был упразднён в 1917 году. 29 июля 1942 года в СССР был учреждён новый орден Александра Невского для награждения командного состава Красной Армии. После распада Советского Союза орден был сохранён в системе государственных наград Российской Федерации постановлением Верховного Совета от 20 марта 1992 года, однако до 2010 года награждения им не производились. 7 сентября 2010 года указом Президента России учреждён новый статут и описание ордена. Знак ордена Александра Невского Российской Федерации воспроизводит дизайн дореволюционного ордена.

 

Один из отцов «Катюши»

1 июня 1894 года родился Анатолий Аркадьевич БЛАГОНРАВОВ (умер 04.02.1975), академик, генерал-лейтенант артиллерии, один из создателей знаменитой «Катюши».

Космонавт Георгий Добровольский

1 июня 1928 года родился Георгий Тимофеевич ДОБРОВОЛЬСКИЙ (погиб 30.06.1971), летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза (посмертно).

Космонавт Георгий Добровольский

1 июня 1928 года родился Георгий Тимофеевич ДОБРОВОЛЬСКИЙ (погиб 30.06.1971), летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза (посмертно).

Из рабочих. Рос без отца. В годы Великой Отечественной войны находился в Одессе, которая была оккупирована немецко-фашистскими войсками. Пятнадцатилетним подростком решил бороться с оккупантами. Достал оружие, но был схвачен полицией. За хранение револьвера «в пригодном для действия состоянии» фашистским военно-полевым судом 22 февраля 1944 года был приговорен к 25 годам каторжных работ. Бежал. Скрывался. После освобождения Одессы поступил в Одесскую специальную школу ВВС. Летал на самолетах различных типов: Яки, МиГи, Ла и другие. В служебной характеристике появилась редкая для казенного лексикона фраза: «Летает с упоением». С 1963 года в Центре подготовки космонавтов. Прошел полный курс подготовки к космическим полетам на кораблях типа Союз. Проходил подготовку по советской «лунной» программе. Входил в экипаж поддержки при полете космического корабля Союз-10 (апрель 1971 года). 6 - 29 июня 1971 года совершил космический полет в качестве командира космического корабля Союз-11 и орбитальной космической станции Салют-1. Полет продолжался 23 суток 18 часов 21 минуту 43 секунду. При возвращении на Землю из-за нарушения герметичности спускаемого аппарата экипаж космического корабля Союз-11 погиб.

День рождения Военно-транспортной авиации

1 июня 1931 года в Красном воздушном флоте был сформирован первый опытный отряд . транспортных самолетов, куда вошли 12 ТБ-3 и 10 машин Р-5. Эта дата считается Днем рождения ВТА.

День рождения Военно-транспортной авиации

1 июня 1931 года в Красном воздушном флоте был сформирован первый опытный отряд . транспортных самолетов, куда вошли 12 ТБ-3 и 10 машин Р-5. Эта дата считается Днем рождения ВТА.

Уже в 1932 году такие авиамотоотряды созданы в Московском, Ленинградском, Украинском и Белорусском военных округах. Военно-транспортная авиация сразу начала обретать навыки массовых десантов. В 1934 году на территории Белорусского военного округа ТБ-3 выбросили в тыл врага 900 вооруженных бойцов. Через год, уже на других учениях, число парашютистов возросло до двух тысяч, а потом и до шести тысяч бойцов.
За годы Великой Отечественной войны советская авиация совершила в зоне боевых действий 5,400,000 самолетовылетов. Из них 1,700,000 приходится на транспортные самолеты.
В ходе войны были созданы и запущены в серийное производство новые военно-транспортные самолеты Як-6 и Ще-2, предельно простые и технологичные, в максимальной степени отвечающие условиям производства военного времени. Продолжался и серийный выпуск самого массового отечественного ВТС 1940-х годов — Ля-2 (всего за годы Великой Отечественной войны ВВС было передано 1214 самолетов этого типа). Велась постройка и десантных планеров А-7, Г-11, КЦ-20 и БДП-2. Однако в годы войны планеры не нашли в советских вооруженных силах широкого применения.
Сегодня Военно-транспортная авиация (ВТА) является средством Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами Российской Федерации и предназначена для решения стратегических (оперативно-стратегических), оперативных и оперативно-тактических задач на театрах военных действий (стратегических направлениях).
На вооружении соединений и частей ВТА состоят военно-транспортные самолеты Ил-76МД, Ан-26, Ан-22, Ан-124, Ан-12ПП, транспортные вертолеты Ми-8МТВ. Основными задачами соединений и частей ВТА являются: десантирование частей (подразделений) Воздушно-десантных войск из состава оперативных (оперативно-тактических) воздушных десантов; доставка вооружения, боеприпасов и материальных средств войскам, действующим в тылу противника; обеспечение маневра авиационных соединений и частей; перевозка войск, вооружения, боеприпасов и материальных средств; эвакуация раненых и больных, участие в миротворческих операциях.

Обмен информацией

Если у вас есть информация о каком-либо событии, соответствующем тематике нашего сайта, и вы хотите, чтобы мы её опубликовали, можете воспользоваться специальной формой: Рассказать о событии